В сердце войны

Илья закивал, показывая, что понимает требуемое от него действие, и взял у немца его свитер. Витя, увидев обилие вшей в складках полученной дядей одежды, поморщился и отвернулся к окну. Едва он успел это сделать, как второй солдат, подойдя к нему, быстро и ловко накинул свой свитер ему на шею. Оба гитлеровца засмеялись, когда Витя, сообразив, что случилось, начал с криком стаскивать с себя чужую одежду, источавшую смесь запахов пота, немытого тела, ружейного масла и еще чего-то химического, применяемого немцами для борьбы с обилием окопных насекомых – вечных спутников солдат на передовой.

— Дави вшей, что сидишь! – тихо одернул его Илья, испугавшись за племянника, от которого он стал ожидать очередного выпада в сторону немцев.

К его радости, Витя сдержал гнев и стал покорно отыскивать в складках немецкой одежды насекомых и давить их.

В горницу заскочила бабушка, действия которой сразу же стали более спокойными, когда она увидела своего сына и внука целыми и невредимыми. Она поспешила домой, как только увидела остановившуюся на дороге машину и выскочивших из ее кузова солдат.

— Матка! – громко позвал ее один из немцев, указывая на чайник в печи.

— Сейчас, сейчас! – закивала она ему в ответ.

Пожилая хозяйка засуетилась возле печи, растапливая ее, чтобы вскипятить воду для постояльцев.

За окном мелькнула чья-то фигура, направлявшаяся к входу в дом. Витя узнал в ней их соседку тетку Нюру, лицо которой выглядело на этот раз не на шутку обеспокоенным. Та вошла в горницу и, быстро закрыв за собой дверь, неловко поздоровалась с солдатами, не обратившими на нее никакого внимания и занявшимися приготовлениями к бритью.

— Прасковья Семеновна, –  тихо обратилась она к хозяйке.

Глаза ее испуганно скользнули по немцам. Пожилая женщина взволнованно посмотрела на нее, взглядом спрашивая о причине ее появления в доме. Лицо гостьи стало искажаться в гримасе, веки часто заморгали, она всхлипнула и плотно сжала губы, стараясь не заплакать.

— Нас всех выселять собираются, –  простонала Нюра, глядя на старушку.

— Чего? Куда выселять? Кто? – непонимающе спросила ее пожилая хозяйка.

— Солдат пленных только что пригнали из лагеря. Они начали сараи разбирать по нашей улице, –  голос соседки задрожал, по щекам потекли крупные слезы. Она впилась взглядом в пожилую хозяйку так, как будто ждала от нее такой поддержки, которая могла бы спасти ее и всех от грядущих событий. –  Сказали, что на блиндажи для немцев строения разбирать будут. Линию обороны начинают строить. И пленных очень много немцев охраняют.

— Каких солдат пригнали? Для чего сараи разбирать? Что ты несешь, Нюра? – старушка пристально посмотрела в глаза соседке. –  Как это выселять нас будут?!

— Мне наши солдаты так и сказали! Сначала сараи все по бревнышку разберут. А завтра домами займутся. А куда нас выселят – я не знаю, –  добавила к уже сказанному соседка.

Илья и Витя уставились на женщин, не понимая до конца значения услышанного. Мальчик выглянул в окно, понимая, что пригнанные на их улицу пленные красноармейцы и их надзиратели должны непременно появиться в поле зрения. И тут он увидел идущих по дороге прихрамывая невольников из гитлеровских лагерей для военнопленных, организованных в городе. Одеты они были безобразно. На некоторых еще угадывалась изрядно поношенная и грязная военная форма. В основном же на них было старое тряпье и теплая одежда, явно с чужого плеча, кем-то переданная из сострадания или подобранная на развалинах жилых домов, а то и снятая с тел умерших товарищей по несчастью. Давно не видавшие бани, заросшие щетиной, простуженные, измученные голодом, издевательствами гитлеровцев и тридцатиградусными морозами, они еле двигались по дороге, неся в руках нехитрый инструмент для строительных и земляных работ. Пленных сопровождали несколько немцев, укутанных от жуткого для них холода в русские ватники и полушубки, надетые прямо поверх шинелей. Широкополые каски громоздились на головах поверх ушанок или шерстяных платков, имевших явно не немецкое происхождение. Ноги каждого второго гитлеровца были обуты в валенки. Они так же, как и пленные, вжимали от холода головы в плечи и завидовали своим товарищам, уже вернувшимся со службы, ругали начальство, отправившее их в мороз в страну, которую они уже давно возненавидели за бездорожье, морозную зиму, глубокий снег и яростное сопротивление армии и всего населения.

Витя быстро сообразил, что сказанное его дядей про освобождение находившегося примерно в сорока километрах поселка Чернь вполне могло повлиять на начало строительства немцами оборонительной линии по окраине города. Он почувствовал тепло в груди от собственной мысли о победе Красной армии где-то совсем недалеко. Глаза мальчика начали сиять, но лишь до того момента, когда он снова увидел слезы соседки.

Женщины, старики и дети стояли на краю дороги, укутанные в теплую одежду, едва спасавшую от пронзительного зимнего мороза. За спиной каждого висел наспех собранный дорожный мешок с теми вещами, которые удалось схватить, когда один из немецких прислужников зашел к ним в дом и сказал о том, что надо всего за полчаса подготовиться и покинуть жилища, потому что так распорядились оккупационные власти.

Предыдущим вечером квартировавшие в доме немецкие солдаты забрали свои вещи и ушли, оставив напоследок жуткий, ничем не выветриваемый запах своего присутствия и горы мусора, состоявшего в основном из пустых консервных банок и окурков.

Пожилой хозяйке дома до конца не верилось, что их действительно выселят. А если это и случится, то ненадолго, и она скоро вернется. Но увиденное утром, когда полностью рассвело, потрясло ее до глубины души. Еще не покинув родные стены, она стала свидетелем начала слома собственного бревенчатого сарая в подворье. Замерзшие и измученные пленные красноармейцы, тихо матерясь в адрес гитлеровцев, проковыляли мимо ее дома и направились в сторону огорода, осматривая дворовые постройки.

— Иди, мать! Спасай себя и своих, –  сказал ей старший по виду солдат, возглавлявший маленькую бригаду пленных.

Сгорбленный, со следами избиений на давно небритом лице, одетый в разодранную телогрейку с чужого плеча, пропахший нечистотами антисанитарных условий содержания в лагере, он кивнул в сторону окна, за которым увидел Илью и Витю:

— Нам твой дом разобрать придется на строительство блиндажей. Иди с Богом, мать!