Страница 41 из 98
Витя сидел на ставшем привычным для него месте, на стуле возле окна, и переставлял на столе простенькие деревянные игрушки, моделируя когда-то увиденное им передвижение танков от площади железнодорожного вокзала. Несколько маленьких деревянных брусочков, размером не более его детской ладони, играли роль боевых машин в представлении мальчика. А фигурки людей и животных были либо танкистами, либо пехотинцами. Он передвигал брусочки по столу, имитируя звук рычания танкового двигателя. Когда процессия маленьких деревянных машин выстраивалась друг за другом, он произносил запомнившуюся ему фразу одного из членов экипажей танков:
— Товарищ старший лейтенант, Гусев к нам едет!
Несколько фигурок людей моментально были перемещены поверх брусочков, имитируя посадку танкистов в боевые машины. После чего следовала очередная запомнившаяся ребенку фраза:
— Сейчас нам Гусев задаст!
Самая крупная деревянная игрушка, изображавшая строгого капитана, приближалась в руке Вити к танкам-брусочкам.
— Почему не выставлено оцепление! Товарищ сержант, наведите порядок! – мальчик старательно копировал запомнившийся ему голос командира танкистов.
Поняв, что он чрезмерно громко произнес последнюю фразу, Витя поднял глаза на бабушку, стоявшую на коленях перед иконами и молившуюся вполголоса, раскачиваясь из стороны в сторону. Он невольно стал разглядывать изрядно похудевшую и постаревшую за последние недели старушку. Ее сгорбленная спина, приподнятые сузившиеся плечи, маленькая голова, которую плотно и низко перехватывал черный траурный платок, ставший для нее непременным атрибутом. Мальчик наблюдал за ней, забыв про игру. Женщина перестала молиться и тихо неподвижно стояла на коленях, не предпринимая попыток подняться. Витя медленно перевел взгляд в окно и остановил его на занесенном снегом широком холмике могил самых близких ему людей. Вновь, как это было по нескольку раз в день, его подбородок задергался, затряслись худенькие ручки, задергались веки и потекли по лицу детские слезы, выдававшие его непоправимое детское горе и тоску. Он зашмыгал носом и уронил голову на грудь.
— А это еще кто такие?! Неужто опять?! – запричитала бабушка, едва вставшая, чтобы в очередной раз успокоить маленького внука.
Витя небрежно смахнул рукавом слезы с лица и повернулся к окну, где увидел бегущего к их дому молодого помощника бородатого приспешника гитлеровцев. За ним следовали шестеро немецких солдат, несших на себе, помимо походных ранцев и оружия, свернутые одеяла и еще что-то напоминавшее теплые вещи.
— Опять к нам на подселение?! – начала возмущаться пожилая женщина. – Только эти ушли, тифа испугавшись. Теперь новые пожаловали! Только весь смрад я смыла и вычистила, опять натащат. Снова вшам добро пожаловать!
Дверь в горницу распахнулась, и на пороге появился молодой человек, одетый в немецкую солдатскую шинель, являвшуюся единственным атрибутом, говорившем о его принадлежности к прислужникам фашистской администрации оккупированного города.
— Здрасте! – сказал он, осматриваясь в помещении. – Говорят, что тифа у вас больше нет? Излечились! Тогда принимайте постояльцев.
Старушка медленно повернула голову в его сторону, одаривая незваного гостя ненавидящим взглядом. Тот обвел глазами комнату и остановился на висевших в красном углу иконах. Глаза его сузились и невольно блеснули, как будто оценивая увиденное. Пожилая женщина заметила это. Она расправила плечи и, выпрямив спину, приняла ту позу, в которой всегда находилась до прихода гитлеровцев, закричала на молодого человека:
— Ах ты, бесстыдник! А ну, пошел отсюда!
Тот проворно исчез за дверью, которая, не успев закрыться за ним, была распахнута немецким солдатом, по-хозяйски перешагнувшим порог дома. За первым по очереди вошли в горницу еще пятеро гитлеровцев, громко разговаривая между собой. Все вошедшие стали быстро размещать свои вещи по дому, не обращая внимания на старушку и мальчика, проживавших тут постоянно. Тот, кто первым переступил порог комнаты, обошел дом и, заглянув за дверь чулана, повернулся к пожилой женщине. Указав пальцем на обнаруженное им помещение, он, коверкая русские словам, проговорил:
— Матка, быстро! Матка, быстро, быстро!
Старушка открыла рот, удивленно глядя на солдата. Немец нахмурился и, подойдя к ней, взял ее за воротник кофты и с силой потянул в сторону чулана. Потом, подведя ее к двери, толкнул туда. После чего солдат посмотрел на Витю, который, не дожидаясь применения к нему силы, сам двинулся за бабушкой. Едва они с ней сели на крышку стоявшего там сундука, как дверь в горницу снова открылась. В нее вошел Илья. Он испуганно взглянул на немецких солдат. Один из них, взяв его за ухо, вывел на середину комнаты и, демонстративно размахнувшись ногой, пнул молодого человека под зад, отбрасывая того в сторону чулана. Остальные громко засмеялись, одобряя и комментируя действия своего товарища. Оказавшись в темном и тесном помещении, Илья расположился рядом с матерью и племянником и, вытерев нос, тихим голосом обратился к пожилой женщине:
— Опять поселили. Теперь шестеро. Как они тут разместятся?
— Я уж и не знаю, сынок, как мы сами будем? – тихо и уныло ответила ему мать. – Только, как они уснут, надо нам с тобой иконы спрятать. А то этот проныра, что бородатому помогает, уж больно разглядывал их. Сворует еще, чего доброго. Надо будет их закопать.
— Так земля каменная! Как копать-то ее?! – удивился Илья, глядя на мать.
— В сарае, под сеном, – ответила женщина. – Там Петя еще весной начал новый погреб готовить, да не успел. Там земля рыхлая должна быть и не слежавшаяся.
Молодой человек одобрительно кивнул и повернулся в сторону стола, стоявшего у окна, за который стали садиться солдаты, расставляя банки с консервами и бутылки с алкоголем.
— Видать, на службу они сегодня не идут, раз пить собираются, – отметил он, глядя на начинавших пировать гитлеровцев.
Один из немцев, сидевших за столом, повернулся в сторону чулана и, неодобрительно морщась, посмотрел на хозяев. Он подошел к ним и с шумом захлопнул дверь, оставив их в полной темноте в помещении, не имевшем окон. За дверью послышалась громкая речь, загремела посуда, зажурчала льющаяся в стаканы и кружки жидкость.
— Пируют гады, – тихо произнес Илья, пытаясь сквозь щели между досок двери разглядеть что-либо происходящее в комнате.
Старушка тихо заплакала от горя и бессилия, от чего Витя, жалея ее, прижался к ней и положил голову на ее плечо.