Страница 26 из 60
О существовании каких-либо сил сопротивления в округе или еще где-либо в ближайших деревнях никто так и не слышал. Говорили только, что в конце осени и в начале зимы видели где-то отдельных красноармейцев, видимо, из числа тех, кто бродил по лесам после разгрома их воинских частей. К кому-то они даже заходили и просили помочь продуктами и дать ночлег. Но в этом люди боялись признаваться даже соседям из-за царившего напряжения и недоверия вокруг. Тут Хряк с Быком и другие немецкие приспешники свое дело знали.
— Ну, зачем ты с ним подрался тогда? – кричала иногда тетка юноши на него, напоминая Алексею о конфликте с полицаем. – Теперь житья нам нет пуще других. Волком Бык смотрит.
Тот молчал в ответ, прекрасно понимая, что его родственнице очень нелегко сейчас одной с детьми выживать в деревне. Идет война. Власть только оккупационная. Продуктов крайне мало – погреб полупустой. Часть даже пришлось отдать полицаям. Прав никаких. А сам Алексей, на которого она возлагала надежды как на главного помощника в хозяйстве, пользы почти никакой не приносил, потому что все время пропадал на принудительных работах.
Ранней весной юноша оказался в рядах сельских мужиков, кого пригнали полицаи на ремонт деревянного моста через реку, едва не смытого во время половодья. В числе охранников он увидел, и не поверил своим глазам, своего старого знакомого еще по сельской школе-семилетке, в которой учился до переезда в город. Тот был на год старше, но учились они вместе и даже сидели какое-то время за одной партой.
— Гаврила, – обратился он к нему, когда был объявлен перерыв на обед. – А ты-то как тут? Да еще и в полиции.
Молодой человек отвернулся от Алексея, демонстрируя тому отсутствие желания вести разговор. Но бывший одноклассник оказался настойчив.
— Так получилось, – тихо ответил он и спрятал глаза. – Запугали из-за брата. Тот в лагере для военнопленных тут недалеко был. Погибал уже от голода. Взмолился, чтоб отпустили домой, к семье, потому как местный. А немцы часто таких не держат. Иногда родственники сами объявляются, разыскивают своих мужиков. Вот и наш вернулся. А у него жена и двое детей. Вот и запугали. Заставили в полицию пойти. Хряк постарался. И меня туда загнал. Отца покойного припомнил. Он же партийным был. Грозился немцам сдать как отпрыска комиссара и коммуниста. А те, мол, сразу меня расстреляют. Вот мы со старшим братом сейчас на службе. А недавно и младшего привлекли за то же самое.
Алексей не мог поверить своим ушам. Гаврилу, комсомольского активиста, передовика в их юношеской колхозной бригаде, он и в страшном сне не мог представить себе в роли изменника.
— А к партизанам не пробовал уйти? – спросил он его в лоб, решив казаться осведомленным в наличии таковых в ближайших лесах.
— Ты что?! – изумился тот в ответ. – По зиме, когда все следы на снегу видны да жрать нечего?! Да и где они, твои партизаны?
Алексей напрягся. Ему не верилось в то, что полицай, пусть и самый рядовой, не мог слышать о существовании таковых.
— В райцентре вроде подпольщиков немцы громили, слух ходил, – к радости юноши, начал откровенничать его знакомый. – В соседнем районе, говорили, кто-то налеты совершал на склад и колонны машин. Солдат убивали. Дом какого-то старосты сожгли. Офицера важного ранили. Может, и партизаны это были.
Отчаянно застучало в груди Алексея сердце. Наконец-то слух его ласкали слова о самых дорогих и желанных ему сейчас людях. Значит, существовала в местных лесах боевая сила, с оружием в руках сопротивлявшаяся врагу. Значит, директор школы нисколько не лукавил, говоря о создании подполья и партизанских отрядов после начала оккупации. Есть такие тут! Только надо узнать о них как можно больше, а потом уйти к ним самому.
У парня появилась цель в жизни. Яркая, большая, четко обозначенная в его юношеском сознании.
— Махнем к ним вместе! – сказал Алексей Гавриле прямо в лицо, внутренне чувствуя, что его старый знакомый далеко не рад своему положению, но никуда в силу обстоятельств не может от него деться.
— Ты что? – тихо возмутился тот в ответ. – А мать, сестра с детьми, братья? У старшего семья. На кого я их оставлю? Если уйду из полиции, с ними знаешь что сделают?
Алексей призадумался. И у него самого, и у его товарища были причины лишний раз не рисковать своим положением.
— Ладно, – продолжил он. – Понимаю тебя. Только и ты меня пойми. Хряк когда-нибудь сорвется. Он уже в меня однажды стрелял. Тетка спасла. Если я чего сотворю, даже невольно, то мне конец. Тут у меня один только путь – в партизаны. Ну, или через линию фронта. Но только где она теперь?
— Не очень далеко, – почти прошептал в ответ Гаврила. – Верст около ста, может, немного больше.
— Да ну! – изумился Алексей, мысленно укоряя себя за то, что сразу не спросил у своего старого товарища о положении дел на фронте, о котором никто ничего в округе не ведал. – И что там? Немцы Москву не взяли?
— Нам сначала говорили, что взяли, – отвернулся и посмотрел по сторонам Гаврила, будто опасался чужих глаз и ушей. – Даже банкет устроили. Только потом слухи от пленных красноармейцев пошли, что немцам под Москвой хорошо досталось. Отбросили их. Контрнаступление еще в декабре было. Много городов освободили. В райцентре в госпиталь порядочно тогда раненых немцев свезли на лечение.
У Алексея от этих слов засияли глаза. Радость поселилась в его душе. Хотелось кричать от счастья. Ничего лучшего он не желал бы для себя сейчас услышать. Поражение гитлеровской армии казалось ему настоящим подарком к своему скорому семнадцатилетию.
— К линии фронта сложнее. Чем дальше, тем войск больше. Плотнее стоят. Не пройти. Да и саму линию фронта сначала найти нужно, а потом перейти. Риск огромный. Убить могут и те, и эти, – проворчал Гаврила.
— Тогда уточни все про партизан, – обратился к нему Алексей. – У вас в полиции наверняка кое-что знают.
Тот кивнул в ответ и направился в сторону, что выглядело как сигнал к тому, чтобы прекратить общаться и разойтись.
На следующий день Гаврила сам перед наступлением времени обеденного перерыва подозвал к себе Алексея.