Страница 25 из 60
Решение пришло только одно. Алексей двинулся по собственным следам в обратном направлении, решив снова выйти к перекрестку, но только немного в стороне от него, чтобы не быть вновь замеченным. Обратный путь был труден. Луна на небе часто скрывалась за облаками, из-за чего он терял из виду свои отпечатки на снегу. Но продолжал идти, кутаясь в хлипкую ватную куртку и прижимая от холода руки как можно ближе к телу.
Пост около перекрестка был уже позади, Алексей миновал его на некотором удалении. Но это не спасло его от поиска конечной цели пути, с которой он так и не определился. Ее просто не было. Как он ни ломал сейчас голову, мысли о вероятном месте пребывания партизан не появились. Всю путалось в его голове. Идти было некуда. Мороз пронзал его тело насквозь вплоть до того, что уже начинали стучать зубы, а пальцы на руках и ногах немели от пронзительного холода.
На этом фоне оставалось только идти назад. Но это означало его примирение и с теткой, и с порядками, установленными новой оккупационной властью, и с ее приспешниками-полицаями. Значит, нужно было теперь склонить голову и перед Хряком, и перед его отцом. Но выбора у парня не оставалось, кроме гибели в лесу от мороза. Вот только ему такой вариант казался слишком дешевым. Уж если и расставаться с жизнью, то как можно дороже, забрав с собой на тот свет побольше врагов. Его так воспитывали и в школе, и в комсомоле.
Примерно через два часа пребывания на суровом холоде Алексей постучался в двери дома двоюродной тетки. Она вскрикнула от ужаса, когда открыла ему. Одежда на нем обледенела и была покрыта толстым слоем инея. На носу, веках, губах и щеках имелись признаки обморожения. Его самого сильно трясло, обутые в валенки ноги подкашивались от смертельной усталости и почти полной потери сил.
Сколько дней он пролежал потом на печи, Алексей не помнил. Еле живого тетка со своей свекровью затащили его в дом, раздели и разули. Растерли его самогоном и положили на растопленную печь, чтобы отлеживался в тепле. Первую ночь он сильно кашлял и впадал в бред. Что-то бормотал и кричал, иногда плакал и проклинал Хряка, громко называя кличку того.
Так прошло некоторое время. Его тетка не стала скрывать от главного полицая в деревне, что племянник сильно заболел. Но не стала называть истинной причины. Тот в ответ не поленился и пришел к ней в дом с личной проверкой. Алексей тогда спал и ничего не слышал, но ответ того был таков:
— Пусть выздоравливает, коли так. Но потом все равно отработать свой долг придется. Я ему пропущенные дни припомню. Никуда он от меня не денется.
Слово свое Хряк сдержал. Алексея он теперь дергал на работу всякий раз, когда для этого была хоть какая-то необходимость. К расчистке дорог от снега добавились повинности по копанию могил как для расстрелянных мирных жителей, так и для немецких солдат, умерших от ран в ближайшем госпитале. Гонял его Хряк на погрузку-разгрузку подвод и машин, на разбор старых построек и на строительство новых, на рытье траншей и прочие земляные работы. Отдыха почти не давал, не стеснялся и глумиться над Алексеем, угрожать ему или теткиной семье. Знал он наперед, что раз не уходит его подопечный никуда, не сбегает по зиме в лес, то будет безропотно терпеть все издевательства дальше.
Однако по прошествии двух месяцев непрерывной трудовой повинности Хряк однажды не пришел к ним в дом за Алексеем. Не пришел он и на следующий день. Лишь после к ним пожаловал для сбора людей на работы новый полицай, которого в этих краях раньше не видели.
— На повышение пошел! – рявкнул он в ответ на вопрос о судьбе своего предшественника и добавил хриплым низким и громким голосом: – Теперь я тут главный. Быком меня называйте! Мне это нравится! И слушаться вы меня должны пуще прежнего главы.
Алексей оторопел, когда услышал его прозвище. Точно так называла выведенная им из города женщина с младенцем на руках и двумя детьми рядом с ней того, кто выгнал ее потом из дома, где жила старушка, согласившаяся принять на постой обездоленную семью. Полицай подходил под это описание. Здоровенный, со злым лицом, гневными глазами, да и сам весь страшный. А еще орет. Все как она описывала. А главное, подходила кличка.
— Как бы не хуже Хряка этот оказался! – заявила тетка, когда полицай покинул ее дом. – Силища у него, по всему видно, тоже немалая. И страха на людей еще больше нагоняет.
— И откуда только такие берутся? – простонала, вторя женщине, ее престарелая свекровь.
Однако различия между прежним и новым главами местного отряда изменников-полицаев все же имелись. Хряк люто ненавидел своих прежних коллег по колхозу. К пришлым людям относился хоть немного, но все же мягче. Физическую силу он применял без разбора, чего раньше был лишен из-за суровости законов, действовавших до начала войны и утративших свою силу при оккупации. Вся его сущность, казалось, заключалась именно в выплескивании злобы на окружающих, в любовании их беспомощностью, в удовольствии наблюдения за страданиями людей, во власти над ними.
Бык не колотил всех без разбору для создания ощущения постоянного напряжения. Физическую силу он применял только тогда, когда хотел кого-то наказать, но именно за провинность. Укреплял тем самым дисциплину. Власть же для него не была целью существования. Он жил жаждой наживы, обогащения и получения постоянного удовольствия. Взять чужое было для него нормой. Алкогольные возлияния по вечерам происходили почти всегда. А в отношении к Алексею и его тетке он вел себя равнодушно, но только до того момента, пока, видимо, не получил соответствующих инструкций лично от Хряка.
С того момента юноша снова стал нести куда более тяжелую трудовую повинность, чем другие. Бык начал уделять ему особое внимание. Для острастки даже иногда хватал его за ворот куртки, трепал что есть силы и отталкивал от себя. Бывало, что и бил наотмашь по спине, давал пинка или просто подзатыльник. Обессиленный постоянным недоеданием, отсутствием отдыха и непосильной работой, Алексей терпел все эти издевательства. Он жалел тетку и ждал весны, когда отступят холода и можно будет сбежать в лес, найти там партизан или двинуться в сторону линии фронта, чтобы перейти ее и быть наконец среди своих.