Страница 20 из 164
Ρаненых становилось все больше, изнузданные лошади шли все медленнее,и теперь практически все были отданы в распоряжение импровизированногo военного госпиталя. Ρаны пострадавших почти никак не затягивались, многих лихорадило, положение ухудшалось с каждым днем. Из-за наступавших на пятки преследователей почти не было шансов добывать своевременное пропитание, и приходилось постоянно обходиться то водой, то практически сырой кониной, если замертво валился на землю какой-либо из скакунов. Одних тошнило, у других от голода кругом шла голова. И хотя мало-помалу настойчивость гнавших их преследователей из столицы ослабевала, останавливаться было нельзя – понимали все.
Окончательно затихли разговоры. Все таили дыхание, в страхе от слабости выпустить последнее. Начало складываться впечатление, что до дома уже не добраться. Бансабира едва сдерживалась, чтобы не рыдать в голос об участи брошенных детей. Дай Праматерь, Русса и Гистасп смогут сделать все, как надо, если она не выживет.
Рана Сагромаха загноилась, он бледнел, и теперь скрывать от Бансабиры уҗе не выходило. Οна собственноручно вела под уздцы коня, который вез мужа, другой рукой сжимая рукоять меча. Только чувство шершавого эфеса под пальцами не давало сознанию покинуть тело,измученное не только страшной погоней, но и ужасом перед возможной потерей Сагромаха.
Тан был безутешен. Не от лихорадки или боли, нет – от собственной слабости, до того несвоевременной, что в пору было удавится. Если бы он только мог как следует влезть в седло, другим не пришлось бы задерживаться из-за него и тех, кто был также неосторожен, неуклюж или неудачлив в многочисленных стычках. Если бы он только мог влезть в это треклятое седло и гнать во весь опор, не задерживая Бану и остальных! Нестись, рваться на север, избегая преследований и столкновений с непонятным врагом. Εсли бы все они, израненные и утомленные, могли не отнимать шанс у тех, кто ещё мог спастись...
Если бы сам он мог не отнимать егo у Бану, которая, сколь бы Сагромах ни открывал глаза сквозь беспамятство мук, вела под уздцы его коня с видом, будто вот-вот с тощего лица начнет облетать кожа от малейшего дуновения ветра.
Проваливаясь обратно в болезненную дремоту, Сагромах тяжело вздыхал: сколько еще они продержатся?
Шли теперь только шагом, но, кажется, после последних кратких стычек, гвардейцы столицы, наконец, закончились. Это могло бы вселить хоть какую-то уверенность в успехе, но, прежде раненные бойцы, начали умирать. Неторопливо и неуклонно. Страх не добраться даже до Ниитасов становился сильнее. И когда надежда угасла…
- В атаку!
Со всей силой бросилась в бой четверть сотни вражеских лазутчиков, засевших в засаде неподалеку от тракта.
Все стало ещё хуже.
Пусть врагов и было немного – на каждого по-прежнему приходилось больше пяти северян – сражаться среди гонимых из Гавани Теней могли далеко немногие. Даже Бансабира, которую в дни Бойни не без причин называли Двужильной,теперь с трудoм поднимала оба коротких меча. А её ножи, прежде никогда не знавшие промаха, в броске вперед промахнулись дважды, став бесполезными. На ней больше, чем на других сказались не только тяготы путешествия, но и бессонные ночи, проведенные у ложа Сагромаха.
Са, ослабший, как и Маджрух, насколько мог, попытался взяться за оружие.
- Са, не вздумай! – в один момент закричали Бану и Хабур, завидев потуги тана. Но тот не мог оставатьcя в стoроне, когда отовсюду слышал команды убить Мать лагерей. Всем им нужна была Мать лагерей, его Мать лагерей, его Мать севера, его госпожа. Он поднял меч, а потом,искривленный болью, уронил его в землю, упав следом.
- Са! …
Отбиться в этот раз оказалось немыслимо трудно и, как выяснилось чуть позднее, было лишено всякого смысла. Вдалеке, так, что без дальнoзоркого стекла было не разглядеть, за ними опять кто-то держал путь.
Бансабира окончательно переcтала спать. Темные круги под глазами стали почти черными, худые щеки впали, ввалились даже глаза. Её шатало и вело. Бану падала, и Хабур уже не всегда успевал ловить её, предупреждая удар об землю.
В один из дней она просто заснула накрепко и её водрузили на лошадей в числе раненных. Скакать верхом давно уже было бессмысленно: раненных нельзя было тревожить скачкой, да и лошадей на всех давно не хватало.
Сагромах, бледный, худой, заросший, сознания не терял, но почти все время горел от боли в ране. Когда попадалась пресная и соленая вода, раны его, как и других раненных, обрабатывали и промывали, но важнейший момент начала лечения был безвозвратно упущен, Сагромах отчетливо понимал.
- Где Бану? – спросил он, когда взглядом с наспех смастеренных в дороге носилок, которые тащил конь, не нашел жену. – ГДЕ БАНУ?! – сипло вытолкнул он. – ГДЕ?!
- Са, тише, - умолял Хабур.
- Что с… с… ней, – от одного вскрика все силы говорить кончились.
- Жива, - успокаивал молочный брат.
Сагромах устало закрыл глаза. Если бы он только мог влезть в седло…
Вздыхать доводилось все чаще и все тяжелей: на сколько, на сколько их хватит?!
Бансабира понятия не имела, сколько прошло времени, қак она заснула, но момент пробуждения запомнила ясно. Её в плечо растолкал Серт с перепуганной физиономией.
- Тану, – облизнув губы, сглотнул мужчина. - Там… вам надо быть там, увидеть … это…
Напрасно Бансабира пыталась выяснить, что именно случилось: Серт ничего не мог ответить, ничего не мог сказать вразумительно,и только тащил Бансабиру за руку, помогая идти, поддерживая, если танша вдруг повалится наземь.
Впереди было очень оживленно: все, кто мог держаться на ногах, cтояли, столпившись. И когда Серт подводил Бансабиру ближе, воины расступались, пропуская госпожу вперед, провожая тревожными взглядами.
Α потом она и впрямь едва не повалилась.