Страница 23 из 56
Перед следующей чисткой Егор отказался от спирта. Решил терпеть сам, без помощи единственной госпитальной анестезии. Мысленно он приготовился к решающему бою. Нога болела, но как будто больше не ныла. Он чувствовал ее и разговаривал с ней про себя. Умолял поправиться, сохраниться здоровой.
Он пережил чистку раны поживому, без спирта, под удивленные и восхищенные взгляды тех, кто присутствовал в операционной.
— Бинтуйте! – выдохнул доктор, проводивший операцию, и посмотрел на разведчика.
Стянув с лица медицинскую маску, чтобы привычно выкурить папиросу после проделанной работы, он произнес:
— Сегодня только с одним отверстием пришлось дело иметь. Все затягиваются нормально, заживают. А из этой раны еще гной идет, но не такой, как раньше. И края порозовели. Больше похоже на улучшение твоего состояния. Скажу тебе, сержант, что начинаю верить в то, что нога будет здоровой. Если в ране на перевязке увижу положительную тенденцию, то об ампутации вопрос больше стоять не будет. Отправишься на фронт после полного выздоровления.
Услышав эти слова, Егор почувствовал, как огромная тяжесть разом спала с него. Он выдохнул, набрал полные легкие свежего воздуха. Глаза забегали по сторонам от желания закричать от счастья. Впервые с момента своего появления в госпитале у него появился шанс на благополучное выздоровление, на возвращение в строй.
В его палате раненые солдаты увидели изменения в нем, начали поздравлять его, хотя это было еще преждевременно. Главный осмотр беспокоящей раны был еще впереди. Егор это знал, а потому начал усиленно есть все, что ему приносили для приема пищи. Начал проситься вынести его на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Стал каждый день умываться и бриться, демонстрируя всем и даже себе самому, что он готовится к лучшему, что ампутация ноги ему не грозит.
Но это было лишь внешне. Несмотря на маленькую надежду, озвученную доктором, он внутри прекрасно понимал, что шанс на выздоровление хоть и есть, но не полностью вероятен. Вполне может быть и обратное. Нога еще болела и беспокоила его. Но он верил и надеялся на лучшее, старался держаться на глазах других так, чтобы они верили, что худшее с ним позади. И он почувствовал, что его усилия не пропали даром – в палате и даже в госпитале произошел общий подъем духа. Раненые начали чаще шутить и улыбаться. Меньше кричали и стонали по ночам от боли в ранах и от переживаний, накопившихся на фронте. А тем, кто еще находился в депрессии, не реагировал, как когда-то сам Егор, на жизнь вокруг, ставили его в пример, описывали его борьбу за выздоровление, за скорое возвращение в действующую армию.
— Кажется, мы победили! Я не уверен, но все говорит в пользу улучшения состояния, – произнес, нахмурившись, военврач после очередного осмотра ноги Егора.
Боец посмотрел на него взглядом, полным надежды. На глазах его выступила влага. Прогноз доктора на положительный исход лечения почти что начал сбываться. Шанс не попасть в число калек отчетливо маячил где-то впереди.
— Все медсестры за тебя тайком молились. – Военврач почти вплотную наклонился к лицу разведчика.
Он вставил в его губы папиросу. Вторую взял сам. Они закурили.
— Тут у нас недалеко церковь есть. Еще задолго до войны ее закрыли. Склад устроили, – начал свое повествование доктор, когда операционную покинул весь медицинский персонал. – Так там все равно службы ведутся. Тихо, скромно. Так вот, медсестры, что постарше, туда иногда ходят. За тебя в том числе молятся. Мне об этом уже доложили.
Егор с удивлением посмотрел на врача.
— Да. Не удивляйся, сержант, – выдохнул он дым и добавил: – Видать, отмолили они тебя.
— Вы перед каждой чисткой говорите «с Богом!» – ответил ему разведчик, пытаясь поддержать разговор.
— Говорю, – ответил тот. – А ты крещеный?
Егор кивнул в знак согласия.
— И в партии состоишь?
— В феврале приняли, – коротко произнес разведчик.
— И я партийный и крещеный! – заулыбался доктор, затягиваясь папиросой.
В их беседе возникла короткая пауза.
— Так что ты про мои слова не говори никому, раз ты партийный. Сам потом поймешь, когда постарше станешь. – Врач подмигнул разведчику и направился к выходу.
— Если доживу, – прошептал ему вслед Егор, отчетливо понимая, что в случае выздоровления он точно будет направлен на фронт, в боевую часть, на передний край.
..Каждый день он стал ждать очередного осмотра и итогового заключения врача по поводу своей правой ноги. Левая уже не волновала его. Рана почти не болела. Она давала о себе знать, когда он начинал шевелить ступней, разминал конечность. Поврежденные немецкими пулями, еще не восстановившиеся мышцы потом болели, не давая разведчику покоя.
— Заживает нога твоя, сержант! Заживает! – Улыбка доктора отчетливо проявилась на медицинской марлевой повязке на его лице.
— Поздравляю! – подтвердила своими словами медсестра, что помогала врачу в работе. – Не зря добивался. Весь госпиталь на уши поднял.
Егор с силой сдавил челюсти, чтобы не расплакаться от навалившегося на него счастья. Он тяжело задышал, пытаясь пересилить естественный эмоциональный внутренний позыв, не показать на людях слабость. И только когда все вышли из операционной, на какие-то секунды оставив его одного, он тихо заплакал, закрыв лицо руками. Прийти в себя и собраться его вынудил санитар, что вошел в помещение. Он прислонил к столу два костыля и произнес:
— Доктор тебе, товарищ сержант, велел передать. Назад в палату свою сам пойдешь. А я помогу.
Уже потом, когда все стихло и наступила глубокая ночь, разведчик понял этот жест врача госпиталя. Тот сознательно вынудил своего подопечного переключиться на что-то новое, нужное сейчас, чтобы вывести из эмоционального потрясения. И он купился на это. Мигом успокоился, сел на край стола и медленно, очень аккуратно, опасаясь потерять равновесие, взял костыли и, опираясь на них, начал не спеша, с помощью санитара передвигаться к выходу.
Получалось у него плохо. Левая нога отвыкла вставать ступней на твердую поверхность, перестала слушаться своего хозяина так, как делала это раньше. Правая машинально и бережно была поджата голенью поближе к бедру. Егор переставлял костыли, попеременно опираясь то на них, то на более здоровую ногу. Последнее он делал быстро, пытаясь поменьше терпеть тут же возникающую боль в медленно заживающих ранах.