Страница 20 из 56
Очнулся он уже в операционной. К его губам снова подносили кружку не то с водой, не то со спиртом. Он опять пил из нее, не ощущая вкуса. Просто глотал, что подали. Врач произносил персоналу команды. Кто-то рядом с Егором суетился. Его руки и ноги привязывали к поручням на операционном столе. Полным ходом шла подготовка к спасительным для него действиям. Он лежал и верил, что все получится, надеялся на лучшее и готов был терпеть для этого любые мучения, что уготовила ему судьба.
— С Богом! – тихо произнес врач, поправляя на лице в очках марлевую повязку.
— А ты не стесняйся, разведчик, кричи, если невмочь терпеть будет, – прозвучал над головой Егора чей-то бас, а над его лицом склонилась голова санитара. – Тут все кричат. Тут можно.
Щукин обессиленно закивал ему в ответ. Но кричать в итоге не пришлось. Обильная доля спирта в крови очень сильно притупила в нем боль. К тому же сыграл свою роль настрой бойца, его мысленная готовность к терпению, к страданию, к сильным переживаниям. Он выстоял, выдержал весь процесс, продолжавшийся около получаса. Потом, когда доктор дал команду на перевязку, что означало конец операции, Егор отключился и проспал до обеда следующего дня.
— Как самочувствие? – спросил его врач, но не тот, который чистил рану в ноге, а другой, чье лицо разведчику было незнакомо.
— Болит, – просто ответил раненый, чувствуя тупую тяжесть в прооперированной конечности.
— Это хорошо. Должна болеть, – произнес врач и добавил к сказанному вопрос, которым доктора обычно контролируют сознание солдат: – Откуда родом?
Егор натянуто улыбнулся.
— Из-под Тулы, – ответил он и ошарашил того неожиданной фразой: – Есть хочу!
— Ого! – заулыбался врач. – Ну если так, то жить точно будешь. Значит, на поправку пойдешь!
— Ну, разведчик! Ну даешь! Переполошил ты наш улей! Вчера весь вечер только о тебе и говорили. Думали, не сдюжишь! А ты молодцом был! – заговорил с Егором один из раненых в палате, что подсел к нему на кровать, как только помещение покинул военврач.
— А «вальтер», разведчик, у тебя откуда? Как пронес? Нас всех шмонали, все наизнанку вывернули. А ты взял и пронес! – ухмылялся другой солдат, что на костылях подошел к койке Щукина.
— Так я же разведчик! – скупо, но с ухмылкой на лице ответил Егор.
— И то верно! – услышал он в ответ.
— Так, может, и мина противотанковая у тебя с собой есть? – съязвил тот, что был на костылях.
— Есть, конечно! – заулыбался, отвечая, Щукин. – Там, в вещмешке, посмотри.
Раненые вокруг засмеялись.
— А вот поклажу твою всю целиком особист унес! – вклинился в разговор раненых еще один солдат, который тоже на костылях приблизился к койке Егора.
В палате установилась тишина. Вмешательство органов контрразведки не внушало никому радости. Улыбки на лицах раненых моментально погасли. Почти в полной тишине все собравшиеся стали расходиться по своим местам, а то и вовсе покинули помещение, переместившись в коридор.
— Разберемся, – успокаивающе произнес разведчик.
Рано утром, едва открыв глаза, он увидел перед собой офицера-особиста с погонами старшего лейтенанта. Тот сидел перед его кроватью и пристально смотрел на лицо Егора, будто бы пытался прочитать его мысли. Разведчик ответил ему тем же и, не отводя глаз, начал сверлить взглядом своего гостя. Через полминуты офицер произнес:
— Сержант Щукин.
— Так точно, – ответил Егор, стараясь в присутствии старшего по званию принять лежа на кровати стойку смирно.
Старший лейтенант опустил взгляд, начал что-то рассматривать, что лежало на его ладони, а потом выложил это на простыню рядом с плечом Егора.
— Вопросов к тебе, сержант Щукин, у меня нет. Выздоравливай, возвращайся в строй и бей фашистскую гадину дальше, – произнес он, потом резко поднялся со стула и, надев на голову фуражку, направился к выходу.
Тот проводил его взглядом и посмотрел на предмет, что положил офицер на простыню рядом с ним. Это были его собственные награды и орденские книжки. А возле кровати лежал на полу ставший родным солдатский вещмешок бойца. Днем ранее особист изъял все для досмотра, после случая с трофейным «вальтером», а потом вернул, предварительно тщательно изучив его нехитрое содержимое.
— Видал, как оно может быть? – обратился к Егору тот самый раненый, что вчера первым подсел к нему на край кровати. – Если ты заслуженный герой, то тебе многое прощается, даже в контрразведке.
— А что? Особист – нормальный мужик! Просто работу свою делает, и все, – заключил солдат на костылях, остривший днем ранее по поводу наличия в вещмешке разведчика противотанковой мины.
Толпу собравшихся возле койки Егора раненых отвлекла неожиданно произнесенная кем-то громко и демонстративно сказанная фраза:
— Старшина идет! Дядя Вася!
В палату в сопровождении пожилой медицинской сестры вошел низенький, с большими пышными усами, седой и кривоногий солдат, погоны которого не было видно из-за накинутого поверх гимнастерки белого халата.
— Старшина – завхоз госпиталя, – прошептал один из раненых на ухо Егора. – Дядей Васей все кличут.
Разведчик вытянулся на кровати. Усатый солдат в халате направлялся к нему.
— Это ты вчера тут пистолетом размахивал? – не останавливаясь, произнес старшина, уставившись на бойца и особенным взглядом, как бы по-хозяйски, разглядывая того с головы до ног.
— Я, – немного растерянно ответил Егор, не понимая, что хочет от него завхоз госпиталя.
Старшина нахмурился, продолжая бороздить взглядом по кровати и телу раненого. Закончив осмотр, он произнес:
— Приказано после обеда тебя помыть и побрить. Готовься. Я приду за тобой. А это, – он указал пальцем на лежащие на простыне награды разведчика, – я у тебя заберу на время, а потом верну. Приказано гимнастерку тебе новую справить. Чтоб все чин по чину было. Чтоб с иголочки у меня был.
Дядя Вася бесцеремонно, но аккуратно, будто с глубоким уважением, сгреб в ладонь ордена и медали Егора.
— После обеда, – снова произнес он и, повернувшись, направился к выходу из палаты, все так же сопровождаемый медицинской сестрой.