Джентльмен Джим

— Это было больше, чем небольшая опасность, моя любовь. — Он снова быстро поцеловал её, прежде чем направить лошадь обратно на дорогу. Энцо ехал рядом с ними. — В любой момент любой из тех мужчин в таверне мог напасть на нас. Или хуже. Не говоря уже о том, что ты могла убить камердинера Лайонела.

— Ни то, ни другое не очень вероятно, — сказала она. — Во-первых, я отличный стрелок.

— Правда, — признал он.

— А во-вторых, те мужчины узнали тебя, как только мы вошли в дверь. Я тогда не подумала об этом, но твоё сходство с отцом должно быть действительно поразительным.

— Сверхъестественным, по-видимому.

— Совершенно. И Джентльмен Джим — почти что народный герой для этих негодяев. Естественно, они приняли твою сторону в ссоре. Особенно если твой противник был кем-то вроде Фреда или твоего кузена, пришедших туда и угрожавших вызвать судью.

— Фред — дурак. Он всегда был дураком. Это не делает его менее опасным. — Настроение Сент-Клера помрачнело. — Он устроит тебе большие неприятности, Мэгги.

— Он попытается.

— Мы должны пожениться немедленно. Как только я смогу получить разрешение. — Он хотел, чтобы она была подальше от этого места. Подальше от Фреда и злобы Бересфордов. Где-то, где Сент-Клер сможет присматривать за ней. В его постели, для начала.

— Конечно, должны. Но тем временем я не позволю ему выгнать меня из моего дома, ни на минуту раньше, чем того требует завещание папы. Бисли-парк всё ещё мой на данный момент. И первое, что я сделаю, когда вернусь, — вышвырну твоего кузена и его мать с территории. Я хочу, чтобы они покинули мой дом к рассвету.

— Безусловно. Но мы едем не в Бисли-парк.

Она повернулась к нему, пытаясь встретиться с ним взглядом, даже когда он погонял лошадь рысью.

— Не едем?

Он покачал головой.

— Мы едем в «Оленя и Гончую».

Мэгги стояла перед камином, грея руки над только что разведённым пламенем. «Олень и Гончая» не имел ничего общего со «Скрещёнными кинжалами». Это была респектабельная гостиница, управляемая респектабельными людьми — людьми, раболепно подобострастными перед графом и его внуком.

Действительно, когда Мэгги и Сент-Клер прибыли, хозяева, муж и жена, нисколько не были раздосадованы тем, что их грубо разбудили на рассвете. Вместо этого они отвели глаза от избитого лица Сент-Клера, его разорванной рубашки и запачканного кровью жилета, и чуть ли не отвесили ему и Мэгги поклон, вводя в приватную гостиную.

Устроив её там, Сент-Клер почти сразу удалился, чтобы поговорить со своим дедом. Прошло десять минут, прежде чем он вернулся к ней, вымытый, причёсанный и в свежем костюме.

Её пульс слегка участился, как всегда, когда она впервые видела его.

Но он был не один.

Лорд Аллендейл вошёл в приватную гостиную вслед за ним.

— Мисс Ханиуэлл.

— Милорд. — Она сделала реверанс. Комната освещалась огнём камина и канделябром со свечами. Пламя трепетало и потрескивало, отбрасывая узоры на лицо графа, делая его и без того неприветливое выражение почти зловещим.

— Вот это вы устроили беспорядок вдвоём, — сказал он. В центре гостиной стоял деревянный стол, вокруг него — четыре стула с прямыми спинками. Аллендейл отодвинул один и сел. — Публичное заявление о прежней личности моего внука? Да ещё в придорожной таверне?

Сент-Клер отодвинул стул для Мэгги. Когда она проходила мимо него, чтобы сесть, их руки коснулись, пальцы сплелись на мгновение. Это вызвало прилив тепла в её животе, ослабив колени.

Она не осмелилась встретиться с ним взглядом, боясь покраснеть.

— Там не было никого важного, — сказала она графу. — Никого, кроме мистера Бертон-Смита и мистера Бересфорда.

— Бертон-Смита можно будет уговорить молчать. Ему нужно думать о вашей репутации. Но Бересфорд? Этот двуличный хлыщ и его мать разнесут эту историю по всем газетам к утру.

Сент-Клер сел на стул рядом с ней.

— Утро уже наступило.

Хмурость Аллендейла углубилась.

— Ты, должно быть, лишился рассудка. Шляться всю ночь, драться, да ещё с дамой на буксире. Это экстравагантное поведение, которое вы внушаете моему внуку, сударыня? А ты. Посмотри на себя, парень. Исцарапанный, в синяках. Разбитая губа и подбитый глаз, как у преступника низшего сословия. Разве я не говорил тебе, что нельзя ничему научиться, копаясь в прошлом?

— Но мы кое-что узнали. — Мэгги посмотрела на Сент-Клера с недоумением. — Разве ты не сказал ему?

Взгляд Аллендейла сузился.

— Сказал мне что?

Сент-Клер провёл рукой по лицу.

— Ничего. Старые слухи о моих отце и матери.

— Какие слухи? — спросил Аллендейл.

Сент-Клер молчал.

Мэгги понимала, почему он мог не хотеть делиться результатами их расследования. Она, однако, не чувствовала подобных ограничений.

— Я полагаю, есть шанс, что родители лорда Сент-Клера могли быть обвенчаны.

— Что? — Кровь прилила к лицу Аллендейла. Он повернулся к Сент-Клеру.

Хозяин гостиницы выбрал этот неподходящий момент, чтобы войти с подносом.

— Прошу прощения, милорды. Я принёс чай и немного кекса для вас. — Он поставил поднос на стол. — Жена может приготовить вам завтрак, если хотите. Яичницу с колбасой или кашу, если...

— Этого будет достаточно, — сказал Сент-Клер.

— Да, ваша светлость. — Хозяин поклонился. — Извините за вторжение. — Он поклонился ещё раз, пятясь к выходу из комнаты. Дверь щёлкнула за ним.

На секунду воцарилась тишина, пока шаги мужчины удалялись по коридору. И затем, снова убедившись в уединении, Аллендейл спросил:

— Что вы имеете в виду, говоря, что мой сын мог быть женат?

— Это ничего, — сказал Сент-Клер. — Просто кое-что, что мисс Ханиуэлл предположила из слов моей покойной матери.

— Её слов перед смертью, — сказала Мэгги с достоинством. — И это не всё. Есть ещё кое-что.

Она приступила к рассказу обо всём, что сказала Дженни в последние часы своей болезни, и обо всём, что они с тех пор узнали об отце Таке, включая последние кусочки информации, полученные от мистера Малленса.

Когда она закончила, Аллендейл долго молчал. Когда он наконец заговорил, то произнёс только одно слово:

— Девоншир.

Мэгги кивнула.

— Так сказал мистер Малленс. Он не знал ничего более конкретного.

— Это ничего не значит, — сказал Сент-Клер. — Ничего, кроме бреда умирающей женщины и старого бывшего трактирщика. В лучшем случае, ложная надежда.