Страница 21 из 73
Дарион отдал короткий приказ своим людям, которых я заметила только теперь у дальнего поворота стены. Они остались на месте. Вейлан хотел возразить, но один взгляд на верхние проёмы башни заставил его выбрать молчание. После вчерашнего ни один человек Палаты не хотел стать тем, из-за кого древняя медь снова заговорит.
Калитку открыли.
Дарион вошёл во двор.
Когда створка закрылась за ним, пространство между нами стало странно пустым. Снаружи остались стражи, Вейлан, чужие уши. Внутри — я, Оринт в дверях, колокольня над нами и мужчина, которого я вчера потеряла не как мужа, а как веру в собственную память. Он остановился в нескольких шагах. Не приблизился без разрешения. Я заметила это. Не простила, но заметила.
— Ты нашла что-то, — сказал он.
Не вопрос.
Я усмехнулась.
— Всё ещё начинаешь с выводов.
— Я видел твоё лицо, когда ты вышла.
— Как хорошо, что сегодня ты вообще его увидел.
Он закрыл глаза на одно дыхание. Потом открыл.
— Таисса, я не пришёл спорить.
— Тогда зачем пришёл?
— Понять, почему колокольня выбрала тебя.
Боль вспыхнула так резко, что я почти отступила. Не от вопроса. От того, как он был поставлен. Почему колокольня выбрала тебя. Будто башня сделала странный выбор, который нужно объяснить. Будто я опять должна доказать, почему моё имя не стерлось.
— А ты не думал спросить иначе? — произнесла я. — Почему она не выбрала твою ложь?
Он молчал.
— Или почему она вообще должна была кого-то выбирать, если ты вчера говорил правду?
Дарион сделал шаг, но остановился.
— Я не помню равной клятвы.
— Книга уже сказала, что с этим ответом что-то не так.
— Я знаю.
— Знаешь? — Я посмотрела на него внимательнее. — Или теперь тебе просто удобнее это признать?
Он принял удар. На скулах проступило напряжение, но голос остался ровным.
— Я помню день свадьбы. Помню, что сказал больше, чем требовал обряд. Помню, как Бран остановил писца и потом сказал, что лишние слова войдут в личную часть записи, не в родовую. Я не спросил, что это значит. Тогда мне казалось, что главное — я сказал их тебе, а не Палате.
Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается не облегчение, а новая волна злости.
— Тебе казалось, — повторила я. — А потом, когда эти слова стали важны, ты позволил Палате обращаться со мной так, словно их не было.
— Мне показали заключения.
— Какие?
Он отвёл взгляд к стене колокольни.
Вот он, первый разрыв в его уверенности. Вчера он говорил о родовых обязанностях так, словно перед ним лежала ясная правда. Сейчас, под тёмным камнем башни, эта правда уже не выглядела такой прочной.
— Заключения Палаты о брачном разрыве, — сказал он. — Там было указано, что ты отказалась участвовать в родовых решениях, что не поддержала мои предложения по союзам, что на закрытом слушании признала себя неподходящей для равного положения в доме.
Я смотрела на него, не сразу понимая, что услышала.
— На каком слушании?
Он повернулся ко мне.
— В начале зимы.
Начало зимы.
С этого времени началось его молчание. С этого времени письма возвращались нераспечатанными. С этого времени за обеденным столом место рядом с ним занимали документы, советники, пустота — кто угодно, только не я.
— Я не была ни на каком закрытом слушании, Дарион.
Он замер.
На этот раз не Брачная книга, не колокол, не лента — только мои слова. Но я видела, как они дошли до него. Медленно, тяжело, разрывая то, что он считал основанием своего решения.
— Это невозможно, — сказал он.
— Вчера Бран тоже часто так говорил.
— Там была твоя подпись.
— Покажи.
— Документы в Палате.
— Конечно.
Он хотел ответить, но я подняла руку.
— Не надо. Только не говори сейчас, что не знал, кому верить. Ты выбрал бумагу, которую мне не показал. Выбрал Брана, который вчера пытался стереть моё имя. Выбрал Кассару, которая стояла рядом с тобой уже в цветах твоего рода. А меня ты не выбрал даже для разговора.
Дарион смотрел на меня так, словно я произносила приговор, но без зала и свидетелей он звучал страшнее.
— Я думал, ты сама просила оставить тебя вне решений рода.
— Я просила тебя дать мне место рядом. Сначала словами. Потом письмами. Потом хотя бы взглядом за столом. Ты не слышал, потому что тебе уже объяснили моё молчание.
Он провёл рукой по лицу. Жест был резким, почти человеческим, не похожим на выверенные движения главы рода. Я впервые за долгое время увидела в нём не броню, а усталость. Но жалость во мне не поднялась. Её место занимала горькая, ясная мысль: даже если его обманули, он дал себя обмануть там, где должен был спросить меня.
— Что ты нашла? — спросил он.
Я положила руку на складку платья у пояса, где было кольцо.
— Слова, которые ты сказал до записи Палаты.
Он поднял глаза.
— Какие?
— Ты дал мне равный голос в доме, в роде и перед брачной книгой. Пообещал, что если твой род потребует моего молчания, твоя клятва будет стоять рядом с моим голосом.
Дарион побледнел.
Не так, как Бран после звона. Не страхом перед законом. Иначе. Словно эти слова всё-таки жили в нём, но были убраны в дальнюю комнату, дверь которой он годами не открывал.
— Я говорил это, — произнёс он.
— Теперь помнишь?
Он не ответил сразу. Смотрел на меня, потом на дверь колокольни, потом на верхние проёмы, где в рассветном свете виднелись неподвижные малые колокола.
— Да, — сказал он наконец. — Помню.
Я ждала отклика.
Колокольня молчала.
Дарион тоже услышал это молчание. В его лице появилась тяжёлая решимость, но я не спешила ей верить. Решимость мужчины после удара по гордости легко спутать с раскаянием.
— Тогда почему вчера ты сказал, что между нами больше нет клятвы? — спросила я.
Он посмотрел на меня.
— Потому что считал, что ты сама от неё отказалась.
— И тебе хватило чужой бумаги?
— Тогда — да.
Честный ответ оказался хуже оправдания.
Я отвернулась к ограде. За прутьями Вейлан Морт пытался делать вид, что не слушает, но каждый человек там слушал. Кассары среди них не было. Пока. И от этого я напрягалась сильнее. Она не из тех, кто позволит важному разговору пройти без себя.
— Я не отдам ленту, — сказала я.
— Значит, ты действительно её нашла.
— Она не покидает первый ярус. И даже если бы могла, ты не получил бы её по требованию.
— Я не собирался требовать.