Лишние люди

Ира вскоре позвонила поздравить мать с днем рождения – та не ответила на сообщение и не взяла трубку. После Ира звонила еще – и снова мама не стала с ней общаться даже на уровне «привет – как дела», а Надя написала, мол, мама оскорблена ее поведением, поэтому, если Ира хочет наладить отношения, ей надо приехать и попросить прощения.

Делать этого Ира не стала, звонить прекратила.

С той поры минуло одиннадцать лет.

Ира привыкла жить одна, после окончания учебы работала в крупной компании, выплачивала ипотеку за квартиру; по меркам многих, жизнь ее складывалась удачно. Однажды чуть не вышла замуж, но вовремя поняла, что не стоит. По крайней мере, за этого человека.

Была ли она одинока? Пожалуй, нет. Во всяком случае, не больше, чем в детстве и юности, когда постоянно чувствовала себя гадким утенком, приемышем в собственной семье.

Когда та подруга, мать которой когда-то дружила с мамой Иры, прислала сообщение, Ира собиралась лететь в отпуск. Услышав новости, сдала билет, отменила бронь и вернулась в город, где не была целое десятилетие.

Шла по знакомой улице, с каждым шагом погружаясь в прошлое и снова чувствуя себя ребенком. Стоило больших усилий не сутулить плечи и прогнать с лица неуверенное, хмурое выражение.

«Ты больше не маленькая девочка, – сказала она себе, – а твоя мать..»

А мать умерла. В шестьдесят три года – молодая еще.

Надя не написала, не позвонила, не сочла нужным известить старшую сестру. Если бы не приятельница, которая нашла Иру в соцсетях, Ира так и не узнала бы, что стала сиротой.

Сообщение было лаконичным, за каждой строчкой явно считывалось недовольство: бросила мать, не навещала. «Она болела?» – спросила Ира, ответ был короткий: «Инфаркт».

Нужный этаж, знакомая дверь. У Иры имелся ключ, но это уже не ее дом, не годится открывать, врываться вот так, запросто. Поэтому она позвонила и стала ждать, когда откроют.

— А, это ты, – сказала Надя, увидев сестру. – Явилась не запылилась.

Они смотрели друг на друга, и Ира поняла, что Надя, вероятно, не сообщила о смерти мамы, поскольку попросту забыла. Не подумала.

Когда человек пьет, многие вещи перестают для него иметь значение. А Надя, судя по всему, пила, и сильно: следы злоупотребления успели накрепко отпечататься на лице, отразились на внешности. Надя выглядела старше своей старшей сестры.

— Тело в морге, – равнодушно ответила она на вопрос, здесь ли мама. – Завтра хороним. Попрощаешься.

Голос ее дрогнул, она посторонилась, и Ира вошла в квартиру.

— Можешь не разуваться, – бросила Надя. – Я не как ты, с утра до вечера тряпкой махать не стану.

Да, Ира заметила грязь и запустение.

— Ты жила с мамой? – спросила она, пройдя в захламленную гостиную.

— Уговаривала ее разменять, отдельно хотела жить. Ты меня понимаешь, тоже ведь сбежала от ее опеки.

Все было не так, но к чему возражать?

— А мать ни в какую. Считала, я без нее пропаду. Алкашкой обзывала.

Надя пробормотала что-то еще, Ира не разобрала. То, что мама признала существование проблем у «тонкой и одаренной» младшей дочери, было удивительно.

— Выпьем за помин мамочкиной души? – уже из кухни крикнула Надя. – У меня есть. Если не хватит, сходим еще.

Надя вернулась с бутылкой и рюмками; быстрыми, уверенными движениями разлила водку, вытащила из кармана немного размягчившуюся плитку шоколада, разломила.

— Колбаса есть, картошка вареная. Будешь?

Ира отказалась. Боль нарастала. Она вдруг остро осознала, что мамы больше нет. Пусть они давно не общались, но все же она – была. А теперь ее не стало. И жила она, судя по всему, плохо, была несчастна. Вспоминала ли о старшей дочери? Простила ли? Сожалела ли о ссоре и разрыве? Не узнать ответа, и от этого еще хуже.

— Как вы справлялись? – Голос сел.

— Нормально, – равнодушно ответила Надя. – Я после школы поступала, не прошла. То там, то сям. Парикмахершей в итоге. У меня хорошо выходит. – Она поглядела на сестру. – Могу тебя по-родственному постричь.

— Спасибо, не стоит.

— Конечно, куда мне. Ты вон какая стала, на кривой козе не подъедешь. А вообще всегда такая была. Все люди как люди, а ты королева. – Надя хрипловато рассмеялась. – Как примороженная!

— Мама болела?

— Не особо. Мы с ней, знаешь, цапались иногда. Тогда она мне на нервы давила, типа, помру, доведешь, сердце у меня.

«Так ведь и вышло», – чуть не сказала Ира, но промолчала. Все же нечестно так говорить.

— Мать работала много. Ей прям в кабинете плохо стало, увезли. Не спасли. – На глаза набежали слезы. Искренние? Или водка плачет? – А я осталась. – Она цепко и трезво глянула на сестру. – Мать завещание не писала. Мы, значит, обе законные наследницы. Ты прознала, поэтому и вернулась?

«Нет, – поняла Ира, – пожалуй, не сообщала она мне не потому, что спьяну забыла. Надеялась, я не узнаю и не заявлю о праве на наследство».

— Мне не нужна квартира, – сказала она, прекрасно понимая, что Наде эта собственность счастья не принесет. Продаст, пропьет, на улице останется.

В глазах сестры отразилось облегчение.

— Ой, Ириш, одни мы с тобой на свете, поддерживать друг друга надо, да? Общаться. Как живешь-то, сестричка?

Ире стало противно. Захотелось встать, уйти, не видеть мутных выпученных глаз, мелкозубой хищной улыбки. Ни любви между ними, ни понимания. Только фамилия общая да отчество одинаковое.

Но вместо того, чтобы уйти, Ира спросила, не пойми зачем:

— Почему она меня не любила? Тебя обожала до безумия, а меня – нет?

Не рассчитывала, что Надя ответит, да и вопрос был риторический, а та, кто знала ответ, ушла. Да и к чему выяснять, любила или нет, что за детский сад. Человека уже нет.

Однако Надя отнеслась к вопросу спокойно, будто он был самый обычный, не более странный или неуместный, чем любой другой.

— А ты не знаешь? Она тебе не говорила?

— О чем? – опешила Ира.

— Ну да, тебе не стала бы говорить. Мне-то недавно сказала, и у нее это.. ну типа вырвалось, что ли.

— Что вырвалось?

Надя пожала плечами.

— Дело житейское. Муженька своего она не любила никогда. Оно и понятно, скотина же порядочная. Мать думала, выгодная партия, то да се. Вышла за него. Кто ж знал, что от него ни денег толком, ничего. Ну вот. Ты родилась у них. Копия папеньки: рослая, волосы темные, жесткие, глаза вон колючие, черные. Так и жили. А потом мать влюбилась.

— Как? – не сдержалась Ира.