Лишние люди

Особый пациент

Григорий Кузьмич попал в больницу сразу после дня рождения: слишком бурно отметил шестидесятилетие. Говоря по правде, любил это дело, в смысле выпить да закусить. А если уж совсем честно, меры не знал.

Когда жена принималась кричать, алкашом обзывать, он в долгу не оставался. А чего она, дурная баба, не понимает, что ли? Жизнь нелегкая, радости в ней нету – на жену, кошёлку, глядеть да радоваться? Или тому, что работы толком нет, а все кругом – дорого? Или, может, дочь отрадой родителям стала? Укатила в другую страну, не звонит и не пишет.

Нет ничего хорошего, скука и серость, все надоело, а примешь немножечко на грудь – все-таки полегче дышится. Поутру, конечно, с похмелья, окружающий мир еще хуже делается. Как водится, добавишь граммулечку, чтобы снова повеселее стало..

Такой вот круговорот. А кто нынче по-другому живет? Григорий Кузьмич таких не знал. В его окружении все так – и ничего. Прихватило вот только вчера, привезли сюда еле живого. Теперь вот к операции готовят.

Григорий Кузьмич вздохнул и повернул голову влево, в окошко посмотрел. Небо темное, низкое, так и давит. Тоска.

— Чё, сосед, приуныл? – спросил мужик, чья койка была рядом.

Звали его Николаем, и был он дружелюбный, только болтливый чересчур. Кроме них в палате находились еще двое: старик по фамилии Кукин, так его и называли, не по имени и отчеству, он не обижался; а еще – парень молодой. Этот вечно носом в телефоне, пальцами по экрану возит, в ушах – наушники. Все четверо пациентов сейчас вытянулись на койках в ожидании медицинского обхода.

— Боязно, – признался Григорий Кузьмич соседу. – Врачи-то нынче.. Прирежут и скажут, что так и было. Тем более мне сказали, баба какая-то будет оперировать. Ласточкина.

Сосед аж на кровати привстал, руками замахал.

— Да ты чего несешь-то! Хоть знаешь, садовая голова, кто такая Ласточкина?!

Григорий Кузьмич пожал плечами. Он понятия не имел.

— Профессор, руки золотые! Сколько народу с того свету вытянула – не счесть, к ней мечтают попасть, тебе вон повезло. И никакого различия не делает, будь ты хоть последний нищий, хоть миллиардер, ко всем отношение ровное, за каждого бьется и спасает, никаких денег с нашего брата не тянет, ни копеечки не берет. На нее тут все молятся, честное слово.

Надо же, неужели повезло в кои-то веки, подумалось Григорию Кузьмичу. Может, и поживем еще.

— И красавица, и умница, – тем временем разливался соловьем сосед, – но нрав, надо сказать, суровый. Не сюсюкается ни с кем, строго говорит, по делу. Но это и лучше: сразу понятно, надежный человек, слов на ветер не бросает..

Договорить не успел – открылась дверь. Начался медицинский обход.

И первой в палату вошла она – та самая легендарная доктор Ласточкина.

Примерно одних лет с Григорием Кузьмичом, только она, в отличие от него, королевой выглядит: ровная осанка, стройная подтянутая фигура, гладкая кожа, серебряные нити в густых каштановых волосах лишь шарма придают, очки в изящной оправе. А за стеклами очков – васильковые глаза.

Только у одного человека на свете видел Григорий Кузьмич такие глаза – глубокие, огромные озера синевы.

«Родственница?» – мелькнула мысль.

Глупая мысль, несуразная.

Потому что перед распластавшимся на казенной больничной койке Григорием Кузьмичом стояла именно она – Лиза. Только тогда, примерно полвека назад, у нее была другая фамилия.

— Добрый день, – приветливо поздоровалась доктор Ласточкина, а Григорий Кузьмич онемел, заледенел, только и смог, что головой качнуть.

«Узнала? – стучало в висках. – Только бы нет».

Он видел себя со стороны: убогий и жалкий, слабый, с плохими зубами и морщинами-канавами, с сеточкой сосудов на щеках и носу, почти лысый. Не должна узнать, ведь она помнит его совсем другим.

— Потапов Григорий Кузьмич, – произнесла доктор Ласточкина и прямо взглянула ему в глаза.

Сердце кувыркнулось и камушком упало куда-то вниз.

Разумеется, доктор Ласточкина узнала его. И не по фамилии, а в первый же миг, едва увидев. Минувшие годы как будто растворились, исчезли, и встало между ними то, что произошло тогда, давным-давно, и невозможно было притворяться, будто прошлое быльем поросло.

..Лиза Иванова и Гриша Потапов были родом из маленького городка, точнее сказать, поселка городского типа. С первого класса ходили в одну школу, учились в одном классе.

Школа была самая обычная, и люди в поселке жили обыкновенные, и Гриша был такой, как все. И только Лиза – одна на миллион. Есть такие люди, вроде бы все у них, как у всех: руки, ноги, голова. Но Бог отчего-то выбрал их, отметину поставил или в макушку поцеловал, по-всякому сказать можно, суть одна.

Вот и Лиза с ранних лет была особенная.

Родители говорили: светлая душа. Лиза с младенчества вовсе не умела сердиться, скандалить, обижаться. Учителя в школе тоже нарадоваться не могли: способная, доброжелательная, вежливая девочка отлично училась, не грубила и не дерзила старшим. Ее ставили в пример и хвалили на классных собраниях.

Лиза мечтала стать врачом и трепетно относилась ко всему живому, постоянно кормила и лечила кошек и собак, была готова прийти на помощь каждому.

Только с ровесниками у нее никак не складывалось. В начальной школе еще туда-сюда, но чем старше становилась, тем отчетливее просматривалась пропасть между нею и другими ребятами.

Это было, если вдуматься, одновременно непонятно и естественно. Непонятно, потому что Лиза была доброй, отзывчивой и никому не делала зла, наоборот, готова была объяснить сложную тему, дать списать, подсказать, выручить.

А естественно, потому что подростковые коллективы больше других подвержены инстинктам стаи, готовы клеймить, отторгать от себя, топтать тех, кто отличается от остальных. Лиза и ее одноклассники взрослели – конфликт обострялся. Иванову гнали, дразнили, над ней смеялись, а если учителя замечали это и пытались заступиться за девочку, становилось лишь хуже.

Лиза приносила из дома еду для собаки и щенков, которых та родила за школьной теплицей, – ее называли «псиной», девочки демонстративно морщили носы и заявляли, что от Лизы воняет, что с ней невозможно сидеть за одной партой. Так, кстати, она и сидела в одиночестве с шестого класса.

Если чьи-то хулиганские выходки становились известны учителям, все винили Лизу, дескать, стукачка, кто, если не она! Даже если и ясно было, что Иванова ни при чем.