Дом на Баумановской

Чуть придя в себя, Лёня отполз от унитаза и сел, привалившись к стене и обеими руками держа пол так, словно он из-под него сейчас выскользнет. Грених присел на корточки рядом.

— И зачем это? – спросил он. – Стыдно, что ли, сделалось?

— Мне стыдно?! – Лёню стало бить в настоящей лихорадке. – Это вам должно быть стыдно, что вы не тех за решетку сажаете!

Грених нахмурился.

— Ты о чем?

— Лиза уехала, взяла с собой купорос.. и уже, наверное, умерла. А вы мне помешали! Вы – бессовестный негодяй, там у себя в институте экспертизами занимаетесь, решаете, кто нормальный, а кто нет.

— А ну погоди кричать, – прервал его Грених. – Чего, силы лишние остались? Медные соли парализуют сердечную мышцу. Будешь орать – инфаркт тебе обеспечен.

— Вот и хорошо.

— Ничего хорошего. Где, говоришь, Лиза? Куда уехала?

— Ее записка у меня на столе, – обессиленно откинулся затылком на кафельную стену студент, часто-часто заморгав, видно, голова закружилась от попытки скандалить.

Константин Федорович сходил за запиской, в ней крупным, совершенно не девичьим, решительным, с нажимом почерком было написано, что она-де не может больше так жить, купила билет в один конец (куда не скажет) с намерением выйти в чистое поле или к реке, выпить двадцать пакетиков медного купороса и покончить с собой.

— Это точно ее рука? – спросил Грених, забегая обратно в уборную. – Она написала?

— Она мне это сама в руки лично вот в этой квартире вручила.

— А причина ее решения какова?

— Ее семейка.

— Так, – Грених присел опять с ним рядом. – Что тебе известно? Выкладывай!

— Я не могу вам сказать, – он скривился и заплакал.

— Да вы что, все сговорились, что ли? – вырвалось у Константина Федоровича, от злости он засадил кулаком в плитку так, что чуть не сломал себе руку. – Чего тебе терять теперь? Ты на всю жизнь останешься инвалидом с больным сердцем. Невеста твоя, наверное, уже выпила свою порцию яда! Кого ты защищаешь?

— Я прочел ее дневник, случайно, а там.. такое, такое.. – торопливо заговорил Лёня, всхлипывая.

— Что там? Давай по порядку.

— Я влюбился в нее по уши, потому что она вся такая загадочная, темная, таинственная, будто хранит какой-то древний секрет, не доступный никому. Влюбился в лицо ее.. несчастное.. в эти горькие складки вокруг рта.. в глаза, которые всегда блестят, как у чахоточной, в ее чудачество. Смеется она всегда громче всех, задиристо, точно ее режут, точно за весельем прячет что-то, горе какое-то. Вечно то на крышу залезет, прогуляв пару, то упадет в одном платье в снег и смеется, заливается, как сумасшедшая, пока ее не затащат в аудиторию греться, или промокнет под дождем так, что платье становится прозрачным, и такая приходит на лекцию, а учителя глаза прячут.. Да и не я один из-за этой чертовщины голову потерял, по ней пол-института сохнет.. А стихи как читает! Маяковского, Блока.. Сердце стынет – плакать хочется. Я же не знал, что она такая, потому что.. Лучше б не знал, ей-богу! А тогда, дурак.. только и думал, чтобы открыть ее тайну. Три раза руки просил, отец ее отказывал, причины толком не называя, одни отговорки, мол, я еще ребенок. В ночь после похорон она у меня ночевала. И тетрадку свою.. дневник оставила на столе. Вот я и прочел..

Лёня качнулся, резко побелел лицом, глаза стали закатываться, и он повалился на бок.

— Так тебя разэтак, – процедил сквозь зубы Грених, хватая его за плечи и усаживая на место. Две звонкие оплеухи не помогли вернуть скулам горе-студента цвет. Грених схватился за его запястье, не нашел пульса, прижал пальцы к шее под ухом – удары сердца едва прослеживались. Грених встряхнул его, еще раз похлопал по щекам.

— Дьявол, – выругался он и ослабил руки. Студент, как тряпичная кукла, скатился на пол.

Несколько секунд Константин Федорович отупело глядел на его белое, вытянутое лицо. В ванную комнату заглянул привлеченный странной тишиной сосед в ермолке, видно, топтался в передней – не решался мешать допросу, слушал за дверью.

Пульс студента стремительно падал, жизнь ускользала, как песок сквозь пальцы, а вместе с ней и шанс раскрыть убийство Бейлинсона. Но даже не это страшно. Константин Федорович уже и позабыл то жуткое чувство, когда человек, доверивший ему свою судьбу, медленно от него отдаляется, чтобы уйти в вечность. Бренное тело пациента в его власти, но сделать ничего нельзя.

Константин Федорович беспомощно глядел пустыми глазами на соседа в пижаме, замершего на пороге. Но видел стены морга, бледную и со впалыми глазами Асю, ее накрытое простыней хрупкое тело на носилках. И тут откуда-то из далеких уголков памяти явилось решение. То самое, о котором он рассказывал на своем практическом курсе студентам.

— Шприц есть?

— Да, – выдохнул сосед. – Я – сердечник, у меня всегда есть.

— Тогда и камфора? – с надеждой вскинулся Грених.

— Нет, увы, камфара кончилась.

— Тащите тогда шприц. И водку!

Через несколько минут, действуя быстро и слаженно, как привык за время службы старшим дивизионным врачом во время германской войны, Грених разорвал на студенте перепачканную рвотой рубашку, вылил водки на грудь, вынул шприц из жестяной коробочки. Оставалось попасть в сердце.

— Ах ты боже ж мой! – вскричал сосед, когда Грених воткнул в неподвижно лежащее тело пустой шприц. Студент дернулся, вздохнул и захлопал глазами.

— Я умер? – прошептал он, с удивлением гладя на кулак, из которого торчало металлическое кольцо поршня.

— Пока нет, – ответил Грених и выдернул иглу.

Студент ахнул, дернувшись вверх, точно его ударила молния, в недоумении глянул на свою расстегнутую рубашку и на крохотную каплю крови, образовавшуюся на месте укола, вдруг до него дошло: в его сердце только что была воткнута игла. Тяжело с присвистом задышав, он вскочил, задом наперед стал отползать к стене, прижался к ней, потом перевернулся на четвереньки.

— Что это? Что это? – кричал он как ополоумевший. – Что эт-то вы мне впрыснули? Боже мой, что это? Я сейчас умру!

— Не умрешь, не ори, тише, тише, я ничего не впрыскивал, – Грених приподнял его за подмышки, усадил, привалив к стене, как плюшевую игрушку. – Пустой был шприц.

— Боже мой, зачем? Зачем?

— Что ты там в дневнике Лизы прочел? – строго спросил он, прижав его к стене ладонью, чтоб он не сполз опять на четвереньки.

Тот обливался потом и мотал головой.

— Я умру, умру сейчас, отстаньте!