Дом на Баумановской

В конце концов я решилась его проверить и наперекор родителям объявила о нашей с ним свадьбе. И он вдруг присмирел. Он будто потерял ко всему интерес, стал тих, его невозможно было вывести ни на какую беседу. Он давал над собой шутить и смеяться, сносил все попытки его разыграть с молчаливой покорностью. Это было даже хуже, чем если бы он продолжал свои речи. Месяц мы жили с мыслью, что я стану женой безродного, нищего дурачка. Я играла роль святой, обязанной обесчестить себя ради какой-то необъяснимой высокой цели. Но все знали, что я не до конца искренна, что я в самый последний момент захлопаю в ладоши, крикну, мол, все-все, господа, концерт окончен, расходитесь – Ромео и Джульетта останутся в живых. О, что это был за месяц! Подлинная Голгофа! Моя – не его, впрочем, кончившаяся его распятием. Однажды, чтобы вывести его на откровенность, я среди ночи забралась в его комнату, прошмыгнула в приоткрытую дверь, разбудила, растормошила, бесстыдно разделась перед ним, а он лишь восторженно лепетал, что счастлив, невероятно счастлив, и ничего более не произошло. На следующий день я прилюдно выставила его вон под дождь, сказав, что не желаю видеть. И он вышел на крыльцо и стоял там до тех пор, пока я не вернула его обратно. Это было какое-то безумие. Я начала думать, что не я, а он теперь меня испытывает!

Она опустила глаза.

Кем бы ни был этот таинственный Володя, в нем Грених видел человека хитрого, не лишенного фантазии. Он нарочно выделывался, чтобы склонить Ольгу к замужеству и таким образом обзавестись именем и положением в обществе. У него не было за душой ничего, чем он мог бы заинтересовать какую-нибудь особу из хорошей семьи, тогда он решил взять эксцентричностью. И перестал кривляться сразу же, как она объявила об их свадьбе. Но все кругом не поняли, слишком вовлеченные в этот спектакль, что жених принял выжидательную позицию, надеясь лишь на то, что свадьба состоится и ему уже не придется играть Иисуса-революционера.

— Целый месяц до назначенной даты свадьбы мы провели в каком-то абсурде. Я разрывалась от чувств к Володе и желания избавиться от него, то мне казалось, что я и он святые, то – безумцы и я порчу себе и жизнь, и репутацию.. Свои страдания я поверяла Николаю. Тогда он был мне очень близким другом, я относилась к нему как духовнику, не думая даже, что мы в будущем поженимся. В конце концов я так себя убедила, что выйду замуж и стану княгиней Мышкиной, что уже невольно примеряла на себя эту новую роль. Каково же будет жене такого чудака в обществе? Что у нас будет за семья? Чем мы станем жить? Оба проповедовать заповеди Иисуса? Облачимся в хитоны? О, как же спастись теперь?! Моему терпению пришел конец, и я..

Тут она замолчала, опять опустив голову.

— Я попросила Николая открыть Володе глаза на его странности, на его ненормальность, на его нелепость, на то, что над ним все смеются и совсем не считают за своего; объяснить, что ему надо поменять отношение к жизни, вернуться к учебе, если он где-то учился, и стать нормальным человеком. Николай исполнил мою просьбу. Он ему все высказал, но сделал это так.. нехорошо, при всех, при всем нашем маленьком круге и очень неприятными словами. Николаю надо было подобрать добрые, мягкие слова, такие, которые говорят детям. Ведь Володя был как будто дитем, блаженным, двадцатилетним дурачком. Идиотом! С ним нельзя было так говорить, как это сделал мой будущий муж – сухарь. Понятно, что он поступил так лишь из одной цели – я ему нравилась, и он жаждал спасти меня от этого абсурдного брака, хотел, чтобы этот блаженный пришелец, явившийся неведомо откуда и всколыхнувший наше общество, перестал меня занимать. Он прекрасно видел мои метания скучающей в деревне барышни, которая увязалась за бродячим философом, видел, что мое увлечение завело меня слишком далеко, что я уже с ума схожу, потерявшись в собственных мыслях, чувствах, не понимая, как к кому на самом деле отношусь, кого люблю, кого использую, над кем смеюсь, а о ком горюю.

Володя встал тогда после слов Бейлинсона, подошел ко мне, наклонил голову набок, посмотрел как-то странно.. До сих пор помню этот его взгляд. Словно в нем что-то враз перевернулось.. Он посмотрел на меня своими черными, как бездна, цыганскими глазами и сказал: «Ну раз высшее счастье, Ольга Витольдовна, в вашем понимании, составляют власть, положение в обществе, богатство, как только что соизволил заявить ваш поверенный врач-духовник, тогда я отправляюсь на поиски всего этого. И клянусь вернуться богатым и знатным, как король. И сложить к вашим ногам добытые трофеи, в надежде заслужить ваши руку и сердце».

Он уходил под всеобщий смех и аплодисменты. И никто не мог понять, говорил ли он серьезно. Николай продолжал настаивать на его склонности к излишнему и показному драматизму. Но я.. я знала, что он был искренен. Он был еще очень молод, чист и невинен и умом, и сердцем, но в ту минуту с ним и случился надлом.

— Он вернулся? – спросил Грених.

— Мы и не думали, что это случится. Одно безумное лето быстро у всех вылетело из памяти. Володю забыли. Иногда, бывало, кто скажет: «А помните, был такой чудак, а вы, Ольга Витольдовна, чуть ему себя не отдали из жалости». Я вспоминала это приключение как чью-то чужую историю любви, сюжет французского романа. Несколько лет мы жили в Москве, я ответила согласием на предложение Николая, у нас родилась Лиза. Муж получил доктора наук, преподавал в университете, имел частную практику. А в январе 11-го вышел тот злосчастный циркуляр министра просвещения Кассо, в феврале Николай уволился из университета, ему запретили частную практику. Вскоре мы вынуждены были продать дом на Арбате и переехать ко мне в Задубровье. Усадьба стояла несколько лет в запустении, я осталась последняя ее владелица. Но вместе с имением мне достались и долги. Пришлось дом и землю выставить на продажу.

Тогда-то Володя внезапно и вернулся – в качестве покупателя. Его было не узнать, он словно вырос, стал ладным, гордым и походил на цыгана из-за черного, смоляного загара. Оказалось, он успел поучаствовать в войне с Японией, побывал в Маньчжурии и заявил, что стал золотопромышленником.

Он выложил на стол перед нами несколько десятков пачек денег и два револьвера, сказав, что выкупит усадьбу и оставит ее мне в обмен на несостоявшуюся свадьбу. Если Николай против, тогда – стреляться. Наше положение было бедственно, дом нечем было топить, на руках маленькая Лиза, мы сильно задолжали крестьянам, у нас не осталось слуг, часть комнат отсырела, мебель сгнила, никакой скотины, а Николай не умел толком стрелять..