Страница 53 из 103
— Киселя больше нет, никто не станет спрашивать у мертвого.
— Эх, ты! Покрываешь его, атамана этого своего. Он же бандит! И почему ты его не сдашь?
— Сдать – ни за что. Убить.. – Коля вздохнул. – Убить было бы благороднее. Майка, он.. Он был мне больше семьей, чем родные мать с отцом, он воспитал во мне любовь к музыке, искусству, брал к себе на колени и вслух читал Шекспира и Шиллера. Там, в том пустом доме, где я был все время один.. Мне так не хватало.. Ребенком я видел в нем благородного вельможу, изысканного дворянина, любил всей душой, каждый раз с нетерпением ждал его возвращения. Он был для меня духовным наставником, как Лоренцо Монтанелли для Артура Бертона.
— Это из «Овода», что ли? – Майка невольно возгордилась, что читала эту книгу. – По-моему, тот кардинал не очень честно поступил с Артуром.
— Мне было четыре, когда он появился впервые.. Но, кажется, я его встречал и раньше, просто не помню, маленький был совсем. Пришел незваным гостем, в черном сюртуке, с тростью, прямой, статный, разговаривал со мной как со взрослым. В усадьбе я жил в другой части дома, за мной нянька смотрела, француженка, а еще старуха, которой я сейчас не помню уже, родителей и Лизу видел редко. Эти времена сейчас вспоминаются, как странный сон. Казалось, что весь дом в моем распоряжении, пустые комнаты, старинная мебель, всегда покрытая пылью и чехлами. Одновременно страшно, одиноко, но и привычно, хорошо. Зимой я сбегал на печку в кухню, так тепло и уютно было, а летом мог спать прямо в траве, в саду, запущенном, диком, – в нем у яблонь ветки аж до земли гнулись от яблок, и вечно все кругом было усеяно гнилыми плодами. Из слуг только та старуха и была, она же и готовила, и стирала, и все делала, и какой-то угрюмый старик, который не разрешал мне взбираться на поленницу – он ее складывал в аккуратную пирамиду, а я на ней любил помечтать. Это здесь, в городе, мы живем в тесной квартирке, вечер можем провести за столом, и единым словом не обмолвившись, но все же присутствие каждого ощущается остро, будто под потолком парят грозовые тучи. Это здесь мы толпимся у двери ванной по утрам, ожидая своей очереди и стараясь ни с кем взглядом не пересечься. Это здесь мы вынуждены каждый день видеть друг друга и поэтому сбегать кто куда – в школу, на работу. Лизе вот удалось сбежать в общежитие. А там, в старой усадьбе, всем хватало места спрятаться. Это был целый мир. Мой личный мир без школы, учкома и математики. Это был мой лабиринт комнат, и мой сад с гнилыми яблоками, и за садом мой лес, а за лесом моя речка Ярославка. Не советская – моя! Целый волшебный мир, в котором был я и он. Тот мир рухнул и превратился в пепелище.
Коля замолчал, тяжело и протяжно вздохнув.
— А что это был за человек в черном? – Майка придвинулась к нему еще ближе.
— Сначала я не задумывался, откуда он. Он просто приходил, беседовал, брал на руки, катал на лошади. Он знал все на свете, об этом расскажет, о том, вдруг фокус покажет или начнет рассказывать сказку. Книжки слушать было интересно, он читал разными голосами, даже женскими..
Коля втянул носом воздух, проведя под ним рукой.
— А еще он приносил разные мудреные вещицы, таких я больше нигде не видал. Например, маленькую клетку с механической птичкой, которая благодаря спрятанному органчику издавала потрясающие трели, танцующего и делающего колесо арлекина.. и кота, мохнатого, из всклоченной рыжей шерсти, который играл на арфе токкату и фугу ре минор, но только ее начало. Вот эту..
И Коля со смущенной улыбкой промычал мелодию.
— Я сказал, – продолжил он, – что хочу знать, как она звучит дальше, и он принес сначала патефон с пластинками, а потом фисгармонию – маленькую, – Коля с той же улыбкой развел руки, показывая ладонями размер, – на три октавы. И книжку со значками, которые были похожи на головастиков. Так я впервые узнал про ноты и про то, что их можно читать. Только сам он музыкальной грамоты не знал, сказал, давай разбираться вместе, вот это – «до», это «ре», а это знак «бемоли» и «диеза». И мы нажимали клавиши и слушали, как они звучат. Мне было тогда чуть больше четырех, а я помню! Сидел у него на коленях, он придерживал рукой инструмент, и мы его изучали. Эти светлые воспоминания детства невозможно взять и вырвать. Они есть, они будут со мной всегда, их можно только пулей из головы высадить.
Коля отвернулся, и несколько минут они с Майкой смотрели, как на стене и потолке раскачивается тень дерева, что росло во дворе здания поликлиники напротив. Оно было высоким и ветвями оплетало фонарь, поэтому всегда в квартире по ночам для тех, кто не спит, был причудливый театр теней на фестонах. Майка видела, как по щекам мальчика сползают слезы.
— Потом он перестал приходить, – сказал он, зло утерев щеки. – Поля сказала – ушел на войну. Помню, я спросил, почему же тогда папа не ушел, остался. Мне не ответили, как всегда, меня для них не существовало. Одну только Лизу и любят, носятся с ней, как с писаной торбой. До шести лет я опять жил сам по себе, почти один на один с патефоном и четырьмя заезженными пластинками, мучил фисгармонию, пытаясь ее заставить играть. Мама, конечно, иногда появлялась. Показала «Майн либер Августин» и «Турецкий марш» Моцарта. За пределами усадьбы, где-то там у границ Европы шли сражения, о которых я узнавал только от няньки. Она была не старой и тайно влюблена в моего благодетеля, ждала его возвращения не меньше моего.. – вдруг Коля скривился. – Не могу об этом! Как же он.. с ней так жестоко! Как же.. оставил в такой беде? Бедная Поля.
Он сидел минуту с таким лицом, будто слопал лимон.
— Все его подарки – книги, безделки, игрушки – награбленное, чье-то чужое добро, принадлежавшее тем, кого он безжалостно убивал! – вскричал Коля, совершенно забывшись, что находится в чужом доме и все кругом спят. Майка вжала голову, как воробей, но не сразу сообразила его остановить. – А он при своем благородстве и изяществе манер настоящий зверь.. нет, хуже. Звери убивают ради пропитания, а он – чужими руками ради своего удовольствия.
Майка, испугавшись, что сейчас проснутся отец с Асей, стала гладить Колю по спине, приговаривая:
— Тише, тише! Ну ты чего? Не кричи, всех разбудишь же. Что он сделал?
— Убил ее, – раздраженно прошипел Коля, поведя плечом и стряхивая с себя руку Майки. – Поля ходила кормить в подвал пленных красноармейцев, они как-то изловчились и сцапали ее, держали у себя. А он не вызволил. Они грозились ее убить, если он их не выпустит. И он отказался. Она так у них и осталась до пожара..