Страница 49 из 103
На следующий день Грених вырвался из института лишь к полудню, надеясь, что уже готова дактилоскопическая экспертиза и объявлена сумма залога. И каково же было его удивление, когда он узнал, что залог за мальчишку никто вносить не собирается.
— Это как же так? – недоумевал Грених, глядя на потупившегося Фролова.
— Так. Готовим в ардом. Мать съехала из квартиры к родственнице или подруге, куда-то на Тверскую. Сестра тоже отказалась его навестить.
— А Швецов? – с надеждой спросил Константин Федорович.
— Отказался, категорически. Все еще считает его виновным, – покачал головой Фролов. – И отпечаток.. не совпал ни с одним из оттисков пальцев тех, кто жил в квартире.
Не спросив разрешения, Грених взял папку с делом Коли со стола и стал ее листать, желая самолично в этом убедиться.
— Постой, а где же пальцы Швецова?
— Прокурора? – понизив голос спросил следователь, похлопал глазами и уточнил: – Губпрокурора?
— Ну да! Он ведь не особенный какой-то, он живет с ними.
— Он почти никогда не бывает дома. Тот день он провел в прокуратуре. Сторож видел его входящим утром.
— То есть он отказался давать свои отпечатки, отмахнувшись объяснением, что его видел сторож?
— Да.
— И ты опять не настоял?
— Константин Федорович, вы слишком придирчивы. Так нельзя! Ведь у всякого действия есть своя необходимость, – Фролов нервно принялся перекладывать папки с места на место. – Ну что его подозревать-то? Ну заставлю я его отпечатки свои сдать. Так ведь не совпадут. И что мне делать потом? Только уволиться со стыда.
— Фролов, ты кто, гадалка на базарной площади? Совпадут – не совпадут? Он живет в этой квартире – значит, обязан сдать свои пальцы на проверку.
Фролов сник, промямлив: «Хорошо!»
Сведя брови, Константин Федорович, некоторое время смотрел на него с ледяным недовольством. Что-то надо было решить с мальчишкой. Не везти же его в ардом, если Швецов решил играть роль разъяренного праведника, оставив своего племянника на погибель.
— Сколько насчитали залога? – спросил он.
— Смотря, кто будет его залогодателем.
— Ну так сколько?
— Учитывая, что.. – неуверенно начал Фролов, постепенно понимая ход мыслей профессора.
— Леша, без этого. Сколько?
— Т-триста, – икнул Фролов. И решительно поднялся. – Я тоже в деле. Мне родители в прошлом месяце двадцать пять рублей выслали.
— Сиди, тебе нельзя, отстранят, если узнают. Не по правилам. Оформляй бумаги, и чтобы пальцы Швецова были приобщены, – махнул на него профессор и вышел.
К вечеру Колю вывели из дежурной комнаты, усадили перед Фроловым. Грених с Майкой, которая опять уселась на подоконник, прождали целых полчаса, пока старший следователь с таинственным видом бегал из кабинета в другой, принимал какие-то телефонограммы, телеграммы, подписывал бумаги, ведомости, каждый раз останавливаясь на несколько секунд, он поднимал руку и бормотал: «Сейчас, сейчас, еще минутку!»
Коля сидел, не проявляя нетерпения и жизни вообще. Из мальчишки будто всю кровь выкачали, бледный, жалкий, в помятом домашнем свитере, согбенный, лицо боялся поднять. Майка делала вид, что его не замечает, – не знала, как показать свое сострадание, не задев его чувства собственного достоинства.
Наконец Фролов, летавший мотыльком по всей следственной части, приземлился за своим столом. С сияющим лицом, точно уже стало известно, кто убил отца Коли, он положил руки на стол поверх многочисленных папок, бланков и актов.
— Весь день я собирал факты биографии убитого – Бейлинсона Николая Ивановича. Смотрел его дело, запрашивал информацию из Рязанской губернии, где он прожил с 1911 по 1921-й. Оказалось, он в 11-м переехал из Москвы после дела Кассо в женину усадьбу, которую в январе 12-го чуть не продали с молотка, какой-то родственник выручил или знакомый. Имени, к сожалению, его не осталось в анналах.. А после революции твой отец пошел в работники медицинского подотдела, верно, Коля?
— Я не помню, – буркнул тот. – Мне было пять, когда произошла революция.
— Хорошо, сам момент революции ты можешь не помнить, но ведь впоследствии в семье шли разные толки, обсуждали, наверное, эту историю, – Фролов сделал выразительный акцент на слове «эту».
— Нет, я ничего такого не слышал.
— Расскажи о своем детстве, Коля, – следователь откинулся на спинку.
Грених ожидающе хмурился. Майка сидела на подоконнике, болтала ногами, смотрела в пол, делая вид, что ее совершенно не заботят взрослые разговоры, но на самом деле не упускала ни единого слова, мотая все на ус. А Коля молчал и ничего рассказывать не собирался.
— Если ты не будешь нам помогать, мы не сможем помочь тебе, – Фролов сделал свой голос до елейности доброжелательным. – Расскажи о своем детстве.
— Ничего особенного. Ходил в школу, учился на «отлично», есть грамоты.
— В школу ты пошел уже в Рязани. А мне интересно про твою деревенскую жизнь.
— Два класса отучился в деревенской школе, – с неохотой ответил Коля.
— Только свидетельств нет, школа с детьми и единственной учительницей была сожжена.
Коля сжал зубы.
— Виолончелью занялся там, в деревне? Домашнего учителя приглашали? Так ведь?
— Да.
— А об атамане Степнове тебе что-нибудь известно?
— То, что и всем.
— А что всем известно, расскажи. Ты, как рязанец, очевидец, побольше нашего знаешь. Ну?
— Я не вникал. Был такой разбойник, и все. Почему вы спрашиваете?
— Был такой разбойник? – Фролов театрально развел руками, расплывшись улыбкой, которой позавидовал бы Чеширский Кот.
Коля не ответил, следователь не выдержал, рубанул:
— Он грабил городские и окрестные дома, а ставка его была в вашем доме! И учителя музыки – пленного австрийца – он вам привел. На награбленное вы жили. Его никто не мог поймать, он был точно степной ветер. И исчез внезапно, в 21-м, тогда же ваша семья и покинула усадьбу.
Грених был удивлен таким поворотом, выпрямился, опять собрав на лбу морщину. Коля промолчал, никак не отреагировав на эту новость.
— Под флагом анархо-коммунистов, в восемнадцатом, – объяснил Фролов, обращаясь к смотрящему в недоумении Грениху, – Степнов вернулся с войны и с кучкой дезертиров организовал грабеж окрестных помещичьих усадеб, церквей, нападал и на наши – рабоче-крестьянские отряды. Много разорившихся крестьян к нему примыкали. Образованный постановлением губисполкома ЧК возглавил тогда Савелий Илиодорович. Он единственный, кто мог противостоять атаману.
— И он тоже из Рязани? – поднял бровь Грених. – Швецов из Рязани?