Дом на Баумановской

— Уже закрытое, – возразил со вздохом Фролов. – У него был, оказывается, сифилис, поэтому застрелился.

— И ты поверил? Его бы заметили сразу! – зловещая пауза. – Вы с женой его говорили? Что она сказала? Что полгода назад ее муж вдруг переменился, стал нервничать, потом сказал, скоро им дадут новую квартиру. Надо искать, отчего переменился и кто квартиру обещал. Не венеролог же ему жилплощадь сулил!

— Это просто слова.

— От слов идут ниточки. Итак, к Баранову добавляются гнилые отчеты Бейлинсона, странное поведение его сына и какой-то темный резон Киселя. Да, с первого взгляда все кажется объяснимым. Мальчишки что-то не поделили, один принудил другого ударить третьего. Но! Коля с Киселем вряд ли просто так познакомились бы в обычной жизни. Живут в разных концах длинной улицы, один музыкант и тихоня, школьник, другой – задира, спортсмен, учился в вузе. Что может их объединять? И опять же, Коля, как и наш Баранов, переменился. Я его знаю с 26-го, они с Майкой вместе в школьных постановках играют. Единственный мальчик, который сносит ее язвительность, – есть в нем какая-то слабина, бесхребетность. И вдруг этот образец пай-мальчика остается на второй год, ему отказывают во вступлении в комсомол, опять на второй год, потом драка, суд – одно за другим.

— Я попробую, – вздохнул Фролов.

— Уж постарайся.

Тут Майка решила, что больше ничего интересного не скажут, да и подслушивать – нехорошо. Она тихо отступила по коридору назад к лестнице, основательно потопав по ступенькам, чтобы было понятно, что пришла только что, и вихрем пронеслась по коридору. Но у дверей опять притормозила, чистой ладонью быстро потерла щеки и лоб, чтобы уменьшить последствия драки, пригладила волосы и заглянула в лабораторию, пряча перепачканную в чернилах руку за спиной.

— Здрасть, – проронила она.

— Не «здрасть», а «здравствуйте», – машинально поправил отец, отбрасывая какую-то папку на стол, на котором, свесив ноги, сидел Фролов. Увидев Майку, он нехотя сполз – нельзя детям дурной пример подавать. А вот Майке никогда не позволялось восседать прямо на лабораторном столе – там же столько кислот, щелочей и прочих едких веществ! А этот сидит – пожалуйста!

Отец сначала бросил на нее короткий взгляд, потом посмотрел пристальней. Тревожно сощурясь, подошел ближе, взял за плечо и со словами: «А ну-ка подойди!» – втянул внутрь. И оба они увидели, какую горькую картину из себя представляет его дочь.

Оглядев испорченное пальто, дыры на чулках в области коленок, Грених поднял ладонь Майки и с удивлением уставился на чернильные пятна.

— Это что-то новенькое.

Сколько было в этих словах покровительственной заботы, снисходительной доброты и свойственной взрослым кислой досады! Майка обиделась, отдернув руку. Между прочим, она над одним делом с ними работает и, может, знает побольше их. И черную метку ей дали, а не им!

— Я пролила чернила. Помоги оттереть, – молвила она, угрюмо насупив брови.

— Это Ася знает – как оттереть, но она-то дома, – пожал плечами отец, устало добавив: – Давай спиртом попробуем. Где же тебя угораздило? И почему ты так поздно гуляешь?

«Кажется, пронесло», – вздохнула Майка.

Воскресным утром она встала раньше всех, вытянула из-под одеяла руку и оглядела пальцы. Пятно стало серым, как призрак, совсем не ушло. Можно было вообразить, что это боевая индейская татуировка, но она неровная, некрасивая и ничего не означала, даже на черную метку не походила – вряд ли в школе можно похвастаться. С одной стороны – плохо, кому понравится ходить с такой отметиной, с другой – если вчера двое взрослых, будучи в химической лаборатории, не смогли удалить ее – а папа с дядь Лешей, увлекшись, средств десять перепробовали, – значит, и мальчишка, которого Майка пометила, не свел пятна с шеи. А она хорошо приложилась пальцами, сжала так, что тонкий детский позвоночник даже чуть хрустнул.

Наскоро заправив постель, Майка села на пол, сложила ноги, как это делают индийские йоги, и выполнила несколько дыхательных упражнений, которые начала делать еще год назад, с тех пор как сыскала в книжном шкафу одну очень толковую книжку Рамачараки «Хатха-йога». Йогой занимался покойный ее дядя. Хотя она того никогда не видела, но по рассказам сложила собственное суждение о нем как о человеке дальновидном, большого ума, но непонятом. Папа осуждал его пристрастие к восточной медицине, а Майка им втайне восхищалась.

Постояв у стены на голове, она сочла это достаточным для укрепления духа и тела, натянула чулки, нырнула в темно-синюю кофточку с отложным воротничком, следом в свой любимый сарафан в красно-синюю клетку с карманом на груди и покрутилась у небольшого прямоугольного зеркала, стоящего на подоконнике. В клетчатом сарафане, сшитом Асей, Майка чувствовала себя шотландским воином в боевом килте.

Тщательно оглядев пионерский галстук в поисках чернильных пятен, но таковых не найдя, она вздохнула с облегчением. Галстук был для Майки святым предметом, олицетворяющим силу, отвагу и справедливость. Она носила его с гордостью, как рыцарь шейный орденский знак, ощущая тайную радость принадлежности к большой и дружной семье и сопричастности к лиге выдающейся советской молодежи. Благоговейно повязав его и тут же глянув на часы, она решила, что до завтрака сделает все уроки на понедельник, чтобы освободить голову от лишних мыслей. Сегодня в планах важное расследование, и ей понадобится то, что йоги называют «читта вритти нирода» – свобода от колебаний ума. Об этом она узнала из другой дядиной книги французского автора Поля Седира «Индийский факиризм, или Практическая школа упражнений для развития психических способностей».

Первым делом Майка вынула из кипы книг учебник истории. Она все еще надеялась, что на осенних каникулах ей позволят перейти в седьмой класс, поэтому все время повторяла пройденную программу. Особенно ее истязали предметы, в которых требовалось делать пересказ. Брать тон, который имел учебник, было сложно, но только он звучал авторитетно, учителя страшно не любили отсебятины. А Майка ее любила безмерно, особенно свою собственную отсебятину. Приходилось тренировать на этом силу воли, ведь недовольство тоже создавало колебания ума, а этого хороший йог допускать не должен.

Завтрак прошел мирно. Майка похвасталась сделанными уроками, и никто ее не спросил, почему в воскресное утро она уже надела уличную одежду.