Страница 10 из 13
Перед назначенным на вечер большим приемом Маша решила не обедать, зато периодически заходила в попадавшиеся на пути кофейни, пекарни и булочные. В бабушкину квартиру она вернулась только в пять часов вечера, чтобы привести себя в порядок, переодеться и определить, не требуется ли ее помощь.
Помощь не требовалась. Большой стол в гостиной оказался уже раздвинут и накрыт белой скатертью. Если на кухне использовалась моющаяся скатерть, не боящаяся нагревания, то при организации торжества Алина на уступки не шла. Скатерть здесь была туго накрахмаленная, хрустящая и такая кипенно-белая, что при взгляде на нее даже глазам становилось больно.
На краю стола разместили несколько хрустальных лафитников: с водкой, коньяком и чем-то красным, похожим на клюквенную или брусничную настойку. Вино тоже имелось, но стояло в стороне, на дубовом комоде, рядом с декантером, куда его, видимо, планировалось перелить. Ну да, разливать вино из бутылки – дурной тон. Оно должно «подышать» перед подачей на стол, чтобы насытиться кислородом и чтобы осел осадок, который может образовываться в выдержанных винах. Маша о таком только в книгах читала, в повседневной жизни сталкиваться с подобным ей не приходилось. Не того размаха была ее более чем скромная жизнь.
Посуду уже расставили. Тарелки, разумеется, были фарфоровыми, а рюмки, фужеры и стаканы – хрустальными. Под каждой тарелкой лежала вдетая в серебряное кольцо накрахмаленная льняная салфетка, ножи и вилки тоже оказались серебряными, Маша специально рассмотрела пробу, подтверждающую, что это не мельхиор.
У них дома «парадный» гостевой набор вилок, ложек и ножей был как раз мельхиоровым, на всех выгравировано слово «Нерж», и Маша выросла с убеждением, что так называется город, в котором изготавливали такие красивые столовые приборы. Лишь став взрослой, она узнала, что гравировка означала лишь нержавеющий металл. Ух, какое она тогда испытала разочарование.
На стол уже поставили тарелки с соленьями, к коим относились грузди с луком, рыжики, маринованные белые грибы, а еще маленькие помидорки, хрустящие огурчики и черемша. Отдельно стояли мясная и рыбная нарезки, а также ваза с фруктами и блюдо с маленькими, на один укус, пирожками.
Маша как раз гадала, с чем они могут быть, когда незнакомая полная женщина лет пятидесяти, одетая в белый фартук, внесла и водрузила на стол поднос с большим пирогом, по виду курником.
– Здравствуй, – немного нараспев сказала женщина. – Ты, стало быть, Маша. А я Галя, Галина Ивановна. Будем знакомы.
– Добрый вечер. Приятно познакомиться.
– Голодная, поди. Целый день по улицам бегала. Я, когда в Питер, приехала, почти сутки по городу проходила. Никак не могла остановиться. Но то летом было. А зимой удовольствия особо нет, холодом дышать и снежную кашу месить. Ты попробуй пирожки. Они с капустой, с мясом и с грибами. Заодно отведаешь, вкусные ли.
– Твои, Галя, пирожки, да не вкусные, – усмехнулась входящая в гостиную Алина. – Ты заливное из осетра не забудь с холода достать.
– С холода? – не поняла Маша. – Это из холодильника или, может, с балкона? Так давайте я принесу.
– Переодевайся да руки мой, – оборвала ее порыв Алина. – И без тебя есть кому принести. А с холода – это из холодной кладовой. Ты никогда о таких не слышала?
О том, что в старых петербургских домах, особенно в доходных, часто предусматривались специальные холодные помещения – неотапливаемые кладовые, которые использовались для хранения продуктов, Маша не только слышала, но и читала. Она напрягла память.
«Так вырос, а совсем не изменился, – просияла тетушка и умчалась куда-то в холодную кладовую». Это цитата из книги Виктории Лукьяновой «Марс, Сириус и Лис». А еще у Анны Дашевской в ее «Бюро расставаний»: «С завтраком у жильцов первого этажа все было просто: умылся, пошел на кухню и сам себе заварил чай или кофе. Что нашел в холодной кладовой – то и твое».
Она просто не знала, что в бабушкиной квартире тоже имелся такой элемент быта, о чем и сказала.
– Пойдем – покажу, – махнула рукой Галина Ивановна. – Заодно и правда поможешь.
Алина бросила на нее недовольный взгляд, но дом-работница предпочла его проигнорировать. Маша же послушно пошла за ней. Холодная кладовая оказалась небольшой комнаткой, примыкающей к кухне, метров в семь, не больше. Дверь в нее вела из коридора. Галина Ивановна мимоходом поведала, что когда-то была и вторая дверь, выходящая прямо на лестницу. Черный ход, сейчас заделанный.
Маше вручили большое блюдо с заливным осетром, которое она осторожно понесла в гостиную, страшась уронить. У накрытого стола замерла, не зная, куда поставить столь дорогое блюдо. Галина Ивановна пришла следом, забрала ценную ношу, водрузила в самый центр, отошла на шаг, любуясь делом своих рук.
– Еще что-нибудь принести? Там в кладовой я салаты видела.
– Салаты еще рано, через полчаса расставлю, чтобы прогрелись до комнатной температуры, но не потекли. А на горячее я гуся сделала с яблоками, так он еще в духовке. Гурьевская каша пока запекается. Мы всегда ее к Новому году подавали. И по новому стилю, и по старому. Ну, когда еще старый Новый год отмечали до того, как… – Она вдруг резко оборвала свой рассказ и немного помолчала. – Ты вот что, девка, если можешь, мусор вынеси, чтобы перед гостями не завонялся. Можешь?
– Конечно, – с готовностью подхватилась Маша. – Вы только расскажите, где у вас мусорные баки стоят.
Она сунула ноги в дутые сапожки, практичные, непромокаемые, теплые и нескользкие, накинула свой немаркий пуховик, предусмотрительно прикрывающий попу, чтобы не дуло, вместо шапки натянула на голову капюшон и выскочила на лестницу, держа в руках два увесистых пакета с мусором.
Контейнерная площадка располагалась в соседнем дворе, Маша добежала до нее, чувствуя, как задувает ветер в капюшон, и ежась от пронизывающего холода. Она успела снять свитер, которым утеплилась утром, и в одной футболке под пуховиком было зябко. В Новосибирске температура гораздо ниже, но холод не ощущался так остро, как здесь, видимо из-за влажности. Что ж, и к этому придется привыкнуть.
На обратном пути она быстро нырнула в подъезд, который правильно следовало называть парадной, да Маша все время забывала, и с размаху влетела в какого-то человека, не ожидавшего «нападения», а потому с трудом удержавшегося на ногах. Вскрикнула от неожиданности.
– Ч-черт, – пробормотал он.
Маша непроизвольно отметила, что лексика была цензурной. По нынешним временам это много значило.