Синдром Гоголя

— Ну хоть девушку трогать не стала, и то хорошо, – подал голос Плясовских. – Ты ж погляди, студентка, сколько здесь следов, все они как буковки, как строки некой тайной летописи, поведать о многом способны.

— Я не студентка, товарищ Плясовских, – отчеканила она с вызовом.

Грених сжал зубы, этот скандал над безжизненно лежащей Асей порядком уже осточертел. Что милицейскому, что вдове было будто наплевать на ребенка, один все протоколами был занят, другая жалела ковры. С неохотой он отогнул ворот сорочки. На плечах, на боку Аси вздулись чудовищные волдыри – красные с желтой жидкостью, проглядывающей сквозь тонкую кожу. Ожоги имели довольно четкую границу в виде растопыренных человеческих ладоней правой и левой руки с неестественно длинными пальцами. Грених осторожно перевернул ее на спину, увидев ожог и на помертвевшем лице – на щеке. Потянул тесемки у горла – кожа вздулась на шее, на животе.

— Черт, – слетело с языка. Грених поморщился, убирая с ее лица налипшую спутанную прядку. Длинные, уродливые пальцы чудовища виднелись повсюду. Следов борьбы не было, только кровь на сорочке и на левой ноге, но будто и не ее эта была кровь. Художества вандала казались нарочитыми. Откуда кровь? Из раны на голове? Столько пролито не было. Следов насилия вроде нет..

Приподнявшись с края постели, он полез во внутренний карман плаща за медицинскими перчатками и флаконом формалина. Но не нашел своих перчаток ни в нагрудных карманах пиджака, ни в брючных, в плаще они тоже отсутствовали.

Потом он вспомнил, что оставил перчатки у председателя в спальне, и попросил Офелию принести. Та молча и с достоинством вышла, но тут же вернулась, холодно сообщив, что там их нет.

— Вы хорошо поглядели? Я мог на лавочке, где Ася сидела, оставить.

— Я везде посмотрела. Нет их, ну нет. Может, Ася куда убрала.. Теперь уже и не узнаешь куда.

Тут Майка, громко топая, прошагала через всю комнату к кровати и, схватившись за край одеяла, накрыла им Асю.

— Зачем перчатки? Чего, глазами нельзя разглядеть, что снасильничали с ней? – сердито бросила девочка. – Хорошо, хоть сама жива осталась. Ничего не станется, ну родит ребеночка. Дай бог его полюбит. И все дела. А ты, товарищ начальник, – она ткнула пальцем в гимнастерку Плясовских, – живо сюда десятерых дружинников, пущай дом охраняют. И пусть не надевают бекешей с погонами, уж больно эти одежи приметны, пусть наденут что проще и ружья прихватят. Надобно засаду устроить. Приходил мертвяк насиловать девку раз, придет и в другой. Вот дружинники его и примут.

На минуту в комнате воцарилась звенящая тишина. Лица Офелии Захаровны и начальника вытянулись, Грених стоял зажмурившись, поймав себя на мысли, что хотел бы на миг стать невидимым. Осип, который не решался переступать порог спальни женщин, стоял снаружи, сунул в дверной проем нос, чтобы самолично убедиться, что слова эти принадлежали ребенку в грязных ботинках и со всклоченными черными волосами.

— Ишь ты, – нашелся наконец Аркадий Аркадьевич. – Откуда чудо-юдо такое?

— Я вовсе не чудо-юдо, товарищ, я – Майя Константиновна Грених! – избоченившись, ответила девочка. – И я тоже, между прочим, кое-что смекаю. У меня в дядьях был милиционер. А сама я родом из Белозерска. У нас упырей и русалок на раз ловят. Не то что здесь. Одного беглого мертвяка второй день найти не могут. Позорище!

И яростно сплюнула на пол. На это Плясовских только рот разинул.

Грених, смущенно заикаясь и нервно жестикулируя, вернул тему разговора к больной, велел Офелии заняться девушкой, омыть теплой водой ожоги и не будить, пока сама не очнется. Приводить ее в себя смысла не было. Дышала она спокойно, зрачки на свет реагировали.

— Осторожно опросите ее, – говорил он, упершись глазами в полосатый ковер под ногами и яростно потирая переносицу, затылок и тотчас пряча руки в карманы. – Хорошо, если она.. сама вспомнит. А коли память.. э-э.. с ней будет милосердна, то ничего не рассказывать. А спрашивать сама начнет.. лучше отвлекать, пока не придет в себя.

Окончательно запутавшись в собственных рекомендациях, Грених указал на дверь.

— Теперь надо и Захара Платоновича посмотреть.

И вышел.

После беглого осмотра не приходящего, увы, в сознание отца Офелия подхватила Грениха под локоть и увлекла обратно в комнату больного. Тем временем Плясовских, Осип Дмитриевич и даже Майка успели выйти в гостиную.

— Что теперь будет? – шепнула она профессору, глядя на него так, словно он был уполномочен решать все вселенские вопросы. – Что будет с Карликом? Со мной?

— Ничего. Поймают мужа вашего.. осмотреть его надобно, чтобы вердикт ставить, ведь он немного не в себе.. был.

— Вы будете это свидетельствовать – то, что он психически болен?

— Не знаю.

— Ох, Константин Федорович.. Тут такое дело, – Офелия замялась, опустив глаза и яростно кусая губы. – Он ведь со своим последним изданием.. этого «Гоголя» в журнале «Красная новь».. в общем, его писанину, кажется, сочли провокацией, стали ходить слухи об аресте.. Он и бежал сюда недели две назад, мне пришлось с ним. Отсиживаемся, ждем, когда пройдет буря.

Грених с минуту наблюдал нервную агонию на ее прежде надменном лице.

— Понятно, – глухо ответил он. – Значит, наследство, фабрика, сестра почившая – это было так, для отвода глаз? Что же он там понаписал-то такое?

— А вы со своей проницательностью не догадываетесь?

— Что, о схватке бедного поэта с титанами цензуры? О невозможности творчества, когда любимых упырей приходится скрещивать с красногвардейцами?

— Вот видите, вы все и так прекрасно знаете.

— А куда редакция «Красной нови» смотрела?

— Куда-куда.. Такие вещи не сразу заметны. Вышла повесть в печать, только тогда и поняли, над кем муж мой сатиру развел.

Грених хмыкнул, покачав головой. Смех – в такое вляпаться.

— Что же теперь со мной будет? – тихо всхлипнула Кошелева. – Получится ли его в больницу упечь?.. Я не хочу в тюрьму из-за этого идиота! Он себя погубил и меня..

Грених молчал, испытывающе глядя на сморщенное лицо вдовы. Под его тяжелым взглядом она вдруг схватилась дрожащими пальцами за лацкан тренчкота, прильнув лбом к плечу.

— Не оставляйте нас, Константин Федорович! – прошептала она, подняв на него заплаканные глаза под непривычно белыми с прожилками веками. Вокруг ее рта пробегали тонкие морщинки, нижняя губа тряслась. Она вся дрожала неподдельной мелкой дрожью. – Вы здесь единственный здравомыслящий человек, единственный. Остальные все – либо психи, либо недоумки.