Страница 24 из 98
— Тьму. Кромешную, черную! И того, кто в углу; спрятался, думает остаться незамеченным.
Грених встал, подошел к двери, поводил рукой справа, слева. Вернулся, сел.
— Там никого нет. Это третий симптом, присущий нарколепсии. Гипнопомпические галлюцинации. Наблюдаются при пробуждении, или в темноте, как сейчас, и являются продуктом подавленной работы лобной доли головного мозга.
— Я все же в конце концов останусь дураком, – предпринял попытку пошутить Кошелев и перевернулся на бок, натянув изъеденное молью одеяло на голову.
— Нет, таких данных ученые психиатры не оставляли на моей памяти, – ответил Грених своей попыткой шутки. Осознав ее нелепость, поспешил замять продолжением лекции: – Приступы нарколепсии можно предотвратить. Обычно они возникают во время переживания эмоционального всплеска. Порой достаточно лишь рассмеяться или заплакать, чтобы спровоцировать внезапное засыпание. Если эмоции держать под контролем, то можно избежать многих неприятностей.
— Все это я знаю! – с горечью вздохнул Кошелев. – Но эмоции – моя жизнь, ими питаются мои персонажи, ими полнятся страницы рукописей, ими я вырисовываю буквы и образы. Это мой хлеб.
— Понимаю. Вы личность творческая. Но именно крайности в вашем случае служат катализатором приступов. Вы на любые эмоции выработали стойкий рефлекс. И каждый раз, мысленно рисуя новый сюжет, доводите свой мозг до чрезвычайно высокой степени активности, и он сам себя воспринимает как угрозу. Он заставляет тело притвориться мертвым.
— Подозревал, что я все-таки гений, – опять сыронизировал Кошелев, заставив Грениха вздохнуть с облегчением – кажется, кризис миновал, действие психотропных компонентов смол курительной смеси падает.
Вскоре Карл Эдуардович совсем успокоится.
— Притвориться мертвым? – спросил он. – Это как змея, которая деревенеет?
— Совершенно верно. Изучение рефлексов животных – любопытная область науки. Имеется параллель между рефлексами животных, проявляемых в минуту опасности, и неестественным засыпанием человека в ответ на сильные эмоции. Некоторые животные способны притвориться мертвыми, едва мозг пропускает сигнал, что их положение безвыходно. Так поступают гиены, опоссумы, многие птицы. Называется это катаплексией. Они как будто в единый момент окоченевают самым настоящим образом, не отличить от трупного окоченения, но едва опасность минует, вскакивают как ни в чем не бывало и бегут прочь. Этот особый рефлекс давно будоражит ученый мир. И, кажется, есть связь между нарушением баланса в веществах мозга, выделяющихся во время приступа нарколепсии, и активностью этих веществ в ту минуту, когда мозг посылает сигнал об опасности. Мозг как бы атакует сам себя и отключается, заодно отключая все тело, – сыпал профессор медицинскими понятиями, как колдовскими заклинаниями, в надежде усыпить ими Кошелева.
— Ага, – зевнул тот. Дыхание его выровнялось.
— В вашем случае процесс сна застревает в коре головного мозга и не проходит в глубинные его части. Обычный человеческий сон состоит из нескольких фаз. Фаза быстрого сна сменяется фазами медленного, глубокого сна, которые проходят почти без сновидений. Фаза глубокого сна возвращается к фазе быстрого, и все таинство подходит к порогу побуждения. Больные же нарколепсией не переживают глубокую фазу. Мозг их надолго застревает в фазе быстрого сна, из которого не может выбраться, что приводит к вашим путешествиям по детским воспоминаниям о фабрике – гипногогическим галлюцинациям. Именно потому мозг ваш никогда не отдыхает, продолжает функционировать и во сне, дарит яркие сновидения, которые легко можно счесть за реальность. Но после, утомленный, он реагирует на усталость вот такими причудливыми сбоями – заставляет вас впадать в приступ летаргического сна.
— Что вы предлагаете? Стать отупелым кретином, как многие, питаться падалью, перестать мыслить и сочинять? Нет, я не предам себя! Это мой путь, и я его выбрал. Я подохну таким вот убогим. Во мне живы только чувства.
Грених подавил вздох.
— Да, вы правы, протянете вы недолго, – бросил Грених сердито, – коли не отступитесь хотя бы от одного из принципов вашего пути – вегетарианства.
— Лучше смерть. Я умру с ясным сознанием. – Кошелев приподнялся, отбросив одеяло.
— А вам не приходило в голову, что вы просто не готовы? Да и не только вы.. Человечество не готово иметь столь чистое и ясное сознание. Возможно, и вправду отказ от употребления мертвечины снимает некие оковы с физического тела, освобождает дух, дарует высшие космические силы. Но что вы станете делать с этими силами, со свободой? Вы не знаете, какое найти им применение. А от избытка свободы легко сойти с ума. Возможно, стоило сначала обратиться к древним учениям каких-нибудь йогов или даосов, чтобы сыскать способы верно употребить изобилие космических благ.
Грених устало поднялся, прошелся к окну; он уже говорил не столько Кошелеву, сколько опять брату, с которым приходилось долго бороться и который тоже отказывался становиться, по его мнению, отупелым кретином и жил, всегда отделяя себя от остальных, как от серой массы, считая себя избранным, великим.
— Да, возможно, вегетарианство и таит в себе частичку просветления. Другой вопрос, нужно ли оно? Ты становишься уязвимее, чувства делаются острее, внутреннее зрение – то самое, что иные зовут интуицией, – еще более зорким. Ты – вечный слепец – вдруг обретаешь зрение и в ту же секунду понимаешь, что ничего вокруг видеть не хотел бы. Не нужны тебе эти лишние осознания, озарения и переживания. Они непосильны, невыносимы!
Кошелев слушал, недвижимо глядя на едва проглядывающий сквозь черноту ночи темный силуэт в светлеющем прямоугольнике окна.
— Кто вы, профессор? – бросил он с плохо скрываемым гневом. – Вы как будто и не человек вовсе.. а какая-то дикая смесь Фауста и Мефистофеля, мессия Сатаны, который хочет непременно зла, – видно же по вашему недоброму взгляду, но пришли совершать благо. Снизошли! И что меня заставило тогда с вами заговорить? Зачем вы пришли сюда? Зачем ходите за мной? Вы – демон! Это вы были здесь час назад! Вы были в образе черного пса?
— Вы устали, Кошелев, – бесцветно и строго проговорил Грених. Прозвучало не как констатация факта, а внушением, приказом.
Тот долго и с молчаливой злобой смотрел в ответ.
— Да, я устал, – наконец выдохнул он примирительно. – Смертельно устал. Но сейчас я как никогда ясно вижу, что как будто стал жертвой какого-то обмана.
Грених вздохнул, но Кошелев поспешил договорить.