Страница 8 из 14
Казалось, я не спала несколько суток. По местному времени было всего четыре часа дня, но меня это не волновало. Мои глаза горели и требовали сна. Я даже не переодела легинсы, в которых летела, а просто нырнула под одеяло и отключилась. Мои поиски начнутся завтра, а пока – блаженное забвение.
Я никогда не задумывалась о русском языке, пока он не окружил меня со всех сторон. По сравнению с мягким южным акцентом все здесь звучали на удивление враждебно. Да и выглядели слегка пугающе.
Хотя, возможно, так говорят и выглядят жители больших городов. Откуда мне было знать? Большую часть жизни я провела в пригородах Саванны. И если бы мне пришлось постоянно жить в таком жутком холоде, я бы тоже, наверное, стала ворчливой, так что винить местных было не за что. Октябрь еще даже не перевалил за середину, а солнце уже с трудом пробивалось сквозь густые тучи и пронизывающий холод. Я содрогнулась при мысли о том, что творится здесь в феврале.
Несмотря на негостеприимную обстановку, мне все же удалось добраться до места, которое неделями не выходило у меня из головы, – до адреса приюта, куда меня принесли младенцем. Примерно через месяц после несчастного случая, разбирая вещи мамы и папы, я нашла документы об усыновлении. Они никогда не скрывали, что я приемный ребенок, и были настолько замечательными родителями, что у меня не возникало желания копаться в своем происхождении. Конечно, иногда я думала о своих русских корнях, много размышляла о прошлом, но никогда не чувствовала острой необходимости искать ответы.
Все изменилось, когда мой мир рухнул. Родители и были этим миром. Без них я будто дрейфовала в пустоте, лишенной смысла. Поиски биологической семьи помогли мне отвлечься и обрести цель. Они давали надежду, что эта бесконечная, разъедающая тоска, тяготившая каждый мой шаг, однажды станет выносимой.
Убеждая себя, что это просто любопытство, я сначала просто вбила адрес в «Google Картах», чтобы взглянуть на здание и убедиться, что оно все еще существует. Но стоило увидеть на экране массивное кирпичное строение, как я задумалась о том, что еще можно узнать от людей, которые там работают.
В детстве я придумала себе историю о матери, которая, оказавшись в тяжелых обстоятельствах, оставила меня в надежде на лучшую жизнь. О том, что она была доброй и самоотверженной, раз пошла на такую жертву, и, что важнее, где-то там, вдали, думала обо мне.
Это была романтизированная версия, и меня она устраивала. Зачем сразу думать о худшем, если можно верить в лучшее? В моих фантазиях где-то могла существовать целая семья, которая ждала моего возвращения. У меня никогда не было братьев и сестер, и я даже не думала, что хочу их, пока всерьез не допустила возможность их существования.
Как только эти вопросы начали жужжать у меня в голове, они стали надоедливее мух на пикнике. Нужно было хотя бы попытаться найти ответы. Если поиски зайдут в тупик, что ж, по крайней мере, я буду знать, что попыталась.
Первым делом я позвонила по номеру, указанному в Интернете. Автоответчик на другом конце говорил что-то на русском, но раздраженный тон создавал впечатление, что номер больше не обслуживается. Не готовая так быстро сдаться, я отправила электронное письмо. Ответа не последовало. Может, оно попало в спам? Или получатель не захотел возиться с переводом? А вдруг сообщение попало человеку, который больше там не работал? Я не могла знать наверняка, но не оставляла попыток.
Следом последовали еще три найденных в Сети приюта. Во всех трех случаях трубку брал… тот, кто не говорил по-английски. После нескольких бессмысленных попыток объясниться каждый разговор заканчивался ничем.
Единственным проблеском надежды стало электронное письмо непосредственно в Министерство труда и социальной защиты. Там ясно дали понять, что у меня больше шансов умереть от солнечного удара в Сибири, чем получить какую-либо информацию, если я не предоставлю им оригиналы документов. И даже в этом случае можно было надеяться разве что на чудо.
Я решила рискнуть. Альтернатива продолжать тонуть в болоте больше не казалась мне привлекательной, а плечи ныли от тяжести горя. Я была готова сбросить это бремя и снова вспомнить, ради чего вообще стоит жить.
Изматывающе эмоциональный путь привел меня к настоящему моменту, где я стояла перед тем самым кирпичным зданием, которое впервые увидела на экране. Следовало догадаться, что что-то не так, раз номер не обслуживался, но в погоне за спасением я цеплялась за оптимизм, убеждая себя, что его написали с ошибкой или просто изменили. Теперь же тревога приковала мои ноги к бетону.
Здание передо мной выглядело таким же брошенным, как и дети, которые когда-то называли его домом. Я сразу поняла, что это то самое место, которое видела на снимках. Мне и в голову не пришло, что зернистое фото могло быть устаревшим. Еще больше беспокойства вызвало отсутствие вывески на грязном фасаде. Если бы не мелькнувший внутри силуэт, можно было подумать, что здание вот-вот снесут.
Несколько стекол были разбиты, слой грязи не давал разглядеть какие-либо детали внутри, а вдоль крыши опасно болталась часть водосточного желоба. По сравнению с аккуратными магазинчиками по соседству это полуразрушенное место казалось покинутым. Должно быть, отчаяние было заразным, потому что я чувствовала, как оно тяжелым грузом оседает на плечах.
Это еще не конец. Может быть, те, кто внутри, знают, что случилось с приютом.
Даже если он закрыт, где-то должны остаться записи. Наверняка в России документы такой важности хранятся не в одном месте. Я проделала этот путь не для того, чтобы сдаться. Возможно, кто-то внутри подскажет, где находится центральный офис или новый адрес приюта. Стоит хотя бы спросить.
Вокруг было достаточно людей, что сводило к минимуму риск быть убитой посреди белого дня. Набравшись храбрости, я подошла к входной двери, а затем постучала и подождала.
Никакого ответа.
Я была уверена, что видела по крайней мере одного человека, поэтому проверила ручку. Дверь оказалась незаперта. Я нерешительно приоткрыла ее и заглянула внутрь.
– Здесь кто-нибудь есть?
Снова тишина.
Справа от входа открывался вид на небольшую гостиную, и любопытство взяло верх. В пыльной комнате стояла мебель столетней давности, а местами отслоившиеся обои затянула паутина. Потертые полы, возможно, были такими же старыми, как и само здание, но достаточно качественными, чтобы сохраниться за все годы запустения.