Страница 56 из 375
Практически все офицеры, унтер-офицеры и гренадеры лейб-компании были помещиками. Офицеры, кроме ландграфа Гессенского, до переворота 25 ноября 1741 года либо не имевшие поместий, либо бывшие мелкопоместными дворянами, в царствование Елизаветы Петровны стали богатейшими землевладельцами, в первую очередь благодаря щедрым пожалованиям императрицы. В предыдущих главах мы приводили конкретные факты подобного рода. Здесь же отметим, что М. И. Воронцов, по собственному признанию, не располагавший «родовым имением», к концу царствования своей благодетельницы владел поместьями с 12000 душ крестьян мужского пола
{292}
.
В главе пятой мы подробно остановились на указе от 25 ноября 1742 года, сделавшем лейб-компанцев землевладельцами. Адъютанту Ю. Грюнштейну, прапорщику Е. Зотову и семи сержантам были выделены поместья опального графа Головкина в разных уездах, после чего все они превратились в помещиков средней руки. Остальным лейб-компанцам перешли крестьяне дворцовых волостей (бывшие земли князя А. Д. Меншикова) Пошехонского уезда. Вновь зачисляемые в лейб-компанию гренадеры уже никаких поместий не получали.
Новоиспеченные пошехонские помещики столкнулись с серьезными трудностями. Наделить поместьями такое количество новых владельцев и обеспечить их строго определенным количеством крестьян оказалось делом непростым, и это привело к тому, что среди лейб-компанцев образовалось много недовольных: в 1744 году таких набралось более ста человек. Нередко у крестьян одной деревни появился не один, а два и более владельцев, что создавало благоприятную почву для всевозможных хозяйственных споров. Выявлялись и иные проблемы. Например, гренадер Тихон Чигарев жаловался, что в одной деревне ему «отказано» 22 души, а в другой деревне, отстоящей за 70 верст, еще семь, причем из этих семерых «едва половина землю имеют, а другие по миру ходят». Гренадеру Сергею Пехтереву были «отказаны» крестьяне в четырех деревнях (одна от другой на расстоянии 30–40 верст), из которых «едва половина пашню имеют». Более того, среди «отказанных» обнаружилось несколько бобылей, которые «дряхлые и слепые по миру ходят», да восемь детей...
{293}
Как ни старались чиновники Вотчинной коллегии, но удовлетворить всех недовольных было невозможно.
Ограничением владельческого права стало запрещение пошехонским помещикам продавать крестьян из пожалованных имений без разрешения начальства. Лейб-компанцы писали соответствующие прошения. Так, в 1746 году по меньшей мере семеро просили А. Г. Разумовского разрешить сделки по купле-продаже крепостных душ. В 1747 году он обратился к императрице с накопившимися проблемами по поводу землевладения лейб-компанцев. Он предлагал разрешить им свободно продавать крестьян, а их вдовам владеть пожалованными имениями «по смерть» или «до замужества», но запретить отдавать их в «приданое». «Последний в роде» не мог бы продавать и закладывать эти поместья, а выморочные поместья приписывались бы опять к дворцовым волостям. Имеются сведения о том, что предложения Разумовского если не сразу, то через некоторое время были приняты
{294}
.
Поскольку большинство участников переворота 25 ноября 1741 года происходили из крестьян, им, став дворянами, приходилось решать вопросы, связанные с судьбой их крестьянской родни. Так, в 1746 году гренадер Василий Лифанов жаловался в канцелярию лейб-компании на владельца села, в котором он родился. Там проживали, будучи крепостными, его престарелые отец с матерью и сестра. Лифанов предлагал помещику обменять отца на своего крестьянина, но тот отказался. По словам лейб-компанца, помещик этот «причиняет отцу... немалые обиды и разорения, и отбирает у него скотину»
{295}
. Решил ли Лифанов эту проблему — нам неизвестно.
В соответствующих главах мы обращали внимание на склонность лейб-компанцев первого призыва к буйным выходкам и решению различных вопросов при помощи силы. Все это проявлялось и при посещении ими своих поместий. Но справедливости ради надо заметить, что их соседи-помещики отвечали им в этом смысле взаимностью. В 1742 году капрал князь Василий Вадбольский жаловался на своих родственников, которые «завладели насильством» деревней, «купленной» им в Галицком уезде. Сержант Яков Игнатьев в 1744 году обвинял своего соседа, сержанта Преображенского полка, в том, что он, приехав в деревню Игнатьева в Серпейском уезде «многолюдством», «пожал» его хлеб. Крестьяне Игнатьева пытались воспротивиться, но преображенец «палил из ружья и поколол рогатиной человек с восемь». А после и вовсе захватил семнадцать крестьян. Аналогично сообщение капрала Матвея Коробова, чей сосед по «отцовскому» имению во Владимирском уезде, майор Семеновского полка, «отнял насильством у крестьян пахотную землю», а имеющиеся там господские «хоромное строение и сад» перевез в свою вотчину. Эти лейб-компанцы испрашивали отпуск, чтобы разобраться через суд с обидчиками. Защиту у государыни-капитана просил в 1761 году вице-сержант Фома Мордовии. Его обидел лейб-компанец, сосед по пошехонскому имению, сержант Петр Языков. По приказу последнего крестьяне, заручившись поддержкой подьячего местной воеводской канцелярии, «отписали» 85 возов сена у Мордовина и еще шести помещиков; крестьян же Мордовина содержали две недели под караулом «в рабочую пору»
{296}
.