Пятиборецю Трилогия

Глава 10 Конюшня

Колхозная конюшня стояла на отшибе, за правлением, за зернохранилищем, на краю деревни, где огороды переходили в поле.

Длинное бревенчатое строение, темное от времени, с просевшей крышей из потемневшего шифера, поросшего мхом по стыкам. Двое ворот, широких, двустворчатых, с коваными петлями и щеколдой из куска арматуры.

Над воротами фанерная табличка с надписью масляной краской: «Колхоз „Заря“. Конюшня. Ответственный Егоров В. Е.» Буква «Е» в фамилии потекла от дождя и стала похожа на «С».

Внутри полумрак. Запах конюшни особенный, ни на что не похожий.

Лошадиный пот, навоз, сено, кожа сбруи, деготь и овес. Тяжелый, плотный, наслоенный годами, бревна стен пропитались им насквозь, и даже если бы конюшню опустошили и вымыли, пахло бы еще лет десять.

В манежах двадцать первого века обычно стоят вентиляция, резиновые покрытия, автоматические поилки. Здесь земляной пол, утоптанный до каменной плотности, деревянные перегородки между стойлами, кормушки из распиленных пополам бочек, поилки просто оцинкованные ведра на крюках.

Стойл восемь. Заняты только пять.

Три рабочие лошади, тяжеловозы, крупные, широкогрудые, с мохнатыми бабками и тяжелыми головами. Масть гнедая, рыжая и чалая.

Имена написаны мелом на дощечках над стойлами: Буян, Ласточка, Орлик. Четвертая кобыла поменьше, темно-гнедая, с белой звездочкой на лбу, зовут Машка.

Пятый — мерин Серко, старый, серый, с провисшей спиной и разбитыми копытами, На нем, судя по виду, давно не ездили, стоял в дальнем стойле, жевал сено, не обернулся на шаги.

Упряжь висела на стене, на деревянных штырях, вбитых в бревна. Хомуты три штуки, тяжелые, набитые соломой, обшитые потрескавшейся кожей.

Шлеи, вожжи, чересседельники, подпруги, все в связках, в узлах, все перепутанное, пыльное. Отдельно висели два седла.

Старые, потертые, с рваной обшивкой на сиденьях. Одно кавалерийское, с высокой передней лукой и скобой, явно не колхозное, чье-то личное, принесенное откуда-то давно и навсегда оставшееся здесь.

У входа, на перевернутом ведре, сидел Егорыч.

Вернее, Василий Егорович Егоров. Шестьдесят восемь лет. Маленький, высохший, с лицом, похожим на печеное яблоко, коричневым, морщинистым, с провалившимися щеками и острым подбородком.

Глаза голубые, выцветшие, но живые, быстрые, с той особенной зоркостью, которая бывает у людей, проживших жизнь рядом с животными. Кепка серая, бесформенная, надвинута на лоб.

Рубашка защитного цвета, хаки, застирана до белизны на локтях. На ногах кирзовые сапоги, левый со стоптанным каблуком, левая нога короче правой.

Хромота с сорок четвертого. Осколок под Ковелем, раздроблена пяточная кость, госпиталь в Житомире, комиссован по инвалидности. Орден Красной Звезды в шкатулке дома, никогда не надевает. Это я помнил по рассказам матери из прошлой жизни владельца этого тела.

Перед Егорычем, на земле, лежала расстеленная мешковина, на ней копытный нож, рашпиль, клещи для подков и баночка с дегтем. Он расчищал копыта Буяну, тяжеловозу, рыжему, самому крупному.

Буян стоял на привязи, переступал задними ногами и фыркал. Егорыч держал его переднюю ногу на колене, согнутую в путовом суставе, копытом вверх, и ковырял ножом стрелку, соскребая забившуюся грязь и камешки.

Движения медленные, аккуратные, точные, как у хирурга. Копытный нож, короткий, с загнутым лезвием, ходил по подошве тонкими срезами, снимая отмерший рог.

Я подошел. Встал в трех шагах, чтобы не пугать лошадь.

Подождал, все равно Егорыч не смотрел на меня, работал. Прошла минута, две.

Он закончил со стрелкой, опустил ногу Буяна на землю, медленно выпрямился, с гримасой, левое колено не гнулось, приходилось разворачиваться всем корпусом.

Взял рашпиль, провел по краю копыта, сделав всего три движения, снял заусенцы и выровнял. Потом мазнул дегтем из банки, кистью из мочала, по подошве и по венчику. Деготь черная, густая, с резким запахом, хорошая защита от гнили, трещин и мокрой глины.

— Василий Егорович, здравствуйте.

Он обернулся. Посмотрел снизу вверх, он маленький, ниже меня, хотя мне пятнадцать и рост метр шестьдесят два.

— Здорово, Громов. — Голос хриплый, тихий, как будто берег связки для чего-то важного. — Чего пришел?

— Помощь предложить. Лошадей вечером выгуливать, если нужно.

Он выпрямился окончательно. Рашпиль держал в руке, как саблю. Посмотрел на меня долго и оценивающе, как Митрич совсем недавно. Как и полагается тут, в деревне, как будто спрашивал, не «что ты хочешь?», а «что ты стоишь?».

— Выгуливать. — Повторил, как бы пробуя слово на вкус. — Ты хоть раз на лошади сидел?

— На колхозных нет.

Формально это полная правда. На колхозных тяжеловозах я и в самом деле никогда не ездил. А вот на спортивных конкурных лошадях в двадцать первом веке набегал тысячи часов.

Егорыч посмотрел на Буяна. Потом на меня. Потом на кавалерийское седло на стене.

— Лошади после работы устают, — сказал он. — Им не выгул нужен, им нужен шаг. Полчаса шагом по лугу, без нагрузки, чтоб мышцы остыли. Я один не справляюсь, нога, черт ее раздери. Раньше Серега помогал, Кузнецов, но его в армию забрали. С весны один кручусь.

Он не просил. Он просто объяснял ситуацию. В деревне никто не просит, просто говорят факты, а собеседник сам делает выводы.

— Я могу каждый вечер, — сказал я. — С шести до семи, после поля.

— Буяна я тебе не дам, он тяжелый, утянет. Машку возьмешь. Спокойная, не дурит. Седлать умеешь?

— Покажите.

Он показал. Кавалерийское седло, то самое, стащил со стены, с высокой передней лукой.

Тяжелое, килограммов десять, с сухой, растрескавшейся кожей, пахнущей дегтем и старостью. Егорыч снял его со штыря одной рукой, привычно, не напрягаясь, несмотря на худобу, и положил на перегородку стойла.

Потник войлочный, серый, квадратный, с темными пятнами от пота. Кладется на спину лошади первым, ровно, без складок.

Складка под седлом через час превратится в потертость, через два в рану. Егорыч расправил потник на Машкиной спине, провел ладонью, проверил, нет ли складок.

Ладонь сухая, шершавая, с мозолями, толстыми, как подметки. Машка повернула голову, посмотрела одним глазом и насмешливо фыркнула.

Теперь седло поверх потника, чуть за холку. На холку нельзя, если туда попадет, будет давить на остистые отростки позвонков, лошади будет больно, она начнет горбиться.