Пятиборецю Трилогия

Забросил тихо, без плеска, маятником, от себя и вперед. Поплавок лег на воду, пробка белела на темной поверхности, перо торчало из него, как мачта из кораблика.

Грузило утянуло крючок на дно. Леска натянулась, провисла и замерла.

Теперь ждать.

Рыбалка это про ожидание. Девяносто процентов времени нужно сидеть, смотреть на поплавок и слушать воду. Только десять процентов действовать.

Как в стрельбе, долгая подготовка, короткое действие. Или как в фехтовании, минуты выжидания, секунда укола.

Рассвет наступал медленно. Серая полоса на востоке порозовела, расширилась, небо над лесополосой стало оранжевым, потом золотым.

Туман над рекой тоже порозовел, подсвеченный снизу, он стал похож на дым от далекого костра. Первый луч солнца прорезал верхушки тополей и упал на воду, полоса света, яркая, слепящая, от берега до берега.

В этой полосе виднелась рябь на воде, мошка, кружащая над поверхностью, и всплеск, крупный, сильный, с брызгами.

Жерех? Голавль? Крупная рыба бьет мелочь на рассвете, выходит на мелководье, глушит ударом хвоста.

Поплавок дрогнул. Легко, едва заметно, перо наклонилось на градус и вернулось.

Потом еще раз. Рыба пробует наживку, тычет носом, обнюхивает, не берет. Мелкая, осторожная.

Я не двигался, не дышал. Удочка в руке, пальцы на удилище расслаблены, как на спусковом крючке, не надо сжимать или давить, надо ждать.

Поплавок ушел. Резко, уверенно, пробка нырнула, перо скрылось под водой, леска натянулась.

Подсечка, короткое, мягкое движение кисти вверх и чуть на себя, без рывка. Есть.

Удилище согнулось, в руку передалась вибрация, живая, трепещущая, упругая. Рыба на крючке, тянет вниз и в сторону, к корягам, туда нельзя, запутается и оборвет.

Я повел вверх и к берегу. Ореховый прут гибкий, пружинит, амортизирует рывки.

Из воды показался бок рыбы, серебристый, с темной спинкой. Плотва.

Граммов сто пятьдесят — двести, крупная для Хопра, ладонь с хвостом. Вытащил на берег, снял с крючка, осторожно, мокрую, скользкую, бьющую хвостом. Опустил в алюминиевое ведерко, с крышкой, принесенное из дома.

Насадил нового червя. Забросил. Четыре минуты и опять поклевка.

Теперь мелкий пескарь, граммов тридцать, пестрый, с усиками. Тоже пошел в ведерко.

Еще заброс. Попалась плотва, меньше первой. Затем окунь, полосатый, колючий, плавники растопырены, пасть жадная, крючок заглотил глубоко, пришлось доставать пальцами, осторожно, чтобы не порвать губу.

За полтора часа я поймал одиннадцать рыб. Четыре плотвы, пять пескарей, два окуня.

Я разложил их на траве, прикинул на вес, грамм семьсот, может, восемьсот. Восемьсот граммов речной рыбы это сто сорок граммов чистого белка.

Если варить, будет меньше, граммов сто десять — сто двадцать, часть уходит в бульон. Но и сто двадцать это две дневные нормы белка для подростка. За полтора часа, бесплатно.

Солнце поднялось, туман рассеялся, клев ослаб, рыба ушла на глубину, в тень. Я смотал удочку, собрал улов в ведерко, залил водой. Обратно пошел быстрым шагом, ведерко позвякивало в руке, рыба плескалась внутри.

Дома я оказался в шесть тридцать. Мать уже встала, возилась в сенях. Я поставил ведерко на крыльцо.

— Мам, смотри.

Она вышла. Посмотрела в ведерко, там шевелилась рыба, плотва поблескивала боками, окунь растопырил плавники. Мать подняла глаза на меня. Не удивленно, скорее, недоверчиво.

— Где взял?

— На Хопре. Удочку вчера сделал.

— В четыре утра ходил?

— Да.

Пауза. Она смотрела на рыбу, потом на меня, потом снова на рыбу.

Я почти физически видел, как работает калькулятор в ее голове.

Эта рыба бесплатная. Яйца можно не тратить, а продать.

Рубль двадцать за десяток, два десятка в неделю это два сорок. В месяц девять рублей шестьдесят. Девять рублей шестьдесят на ровном месте, из ничего, из орехового прута и пробки от пузырька.

— Ладно, — сказала она. Деревенское «ладно» это универсальный ответ на все, что не вписывается в привычный порядок, но и не вредит ему.

Она забрала ведерко, ушла в сени. Через десять минут послышался стук ножа по доске, мать чистила рыбу.

Чешуя мелкая, серебристая, разлеталась по столу, прилипала к пальцам, к клеенке, к ножу. Потроха в миску, курам. Головы в чугунок, на уху. Тушки в муку и на сковороду, на постном масле.

К семи утра запах жареной рыбы наполнил избу. Не ресторанный, не утонченный, простой, грубый, маслянистый, с привкусом муки и речной тины. Но это белок. Горячий, свежий, животный белок, которого в этом доме давно не видели.

Мать поставила на стол сковороду, черную, чугунную, тяжеленную, с деревянной ручкой, обмотанной проволокой. В сковороде лежали шесть рыбин, обжаренных до золотистой корки.

Рядом картошка, как обычно, и хлеб. Я ел и считал, два окуня и плотва на граммов триста, в пересчете на белок это пятьдесят граммов.

Плюс молоко, еще семь. Плюс хлеб, пять грамм. Шестьдесят два грамма белка за один только завтрак.

Норма. Впервые за это время новое тело получило положенную норму белков.

Мать посмотрела задумчиво на оставшуюся рыбу, пять штук. Многовато для двоих, а холодильника нет, к вечеру испортится.

— Отнеси Мосиным три штуки, — сказала она. — И тете Паше две.

Тете Паша. Я посмотрел на мать. Она не улыбалась, но в глазах что-то, похожее на стратегический расчет.

Тетя Паша распускает слухи про меня по деревне, мол, Лешка Громов тронулся. Три рыбины на сковороде не взятка, не подарок. Это чтобы она задумалась.

«Тронулся», зато рыбу носит. Попробуй скажи плохое про человека, который утром принес тебе свежую плотву.

Я взял миску, эмалированную, белую с синим ободком, положил двух плотвиц, накрыл тряпкой. Пошел к тете Паше.

Она открыла, как всегда, до того, как я постучал, подглядывала в окно, увидела меня. Стояла на крыльце в калошах, в платке, руки сложены на животе.

— Тетя Паша, мать просила передать. Утром наловил.

Она посмотрела на рыбу. Потом на меня. Долго. На лице гамма чувств, подозрительность, удивление, расчет одновременно. Но она взяла миску.

— Спасибо, Леш. — Помолчала. — Сам поймал?

— Сам. На Хопре, на рассвете.

— Красивая плотва. — Она повертела миску, оценивая рыбу профессиональным глазом. — Крупная. На червя?

— На червя.

— Ты это… — Она замялась. Калоша шаркнула по крыльцу. — Ты каждый день ходишь?

— Через день. Когда клюет.

Она кивнула. Миску прижала к животу, как зеницу ока. В глазах смятение.