Страница 234 из 239
Рябов‑старший, сидевший в первом ряду, обернулся к залу, повторяя для верности сказанное диктором, хотя все и без того слышали каждое слово из динамика.
– Вровень идут, – сказал он громко, для задних рядов. – Сейчас решаться дело будет.
Нина Петровна сидела прямо, руки сцеплены на коленях, лицо оставалось внешне спокойным, но по тому, как она задержала дыхание на несколько секунд, а потом медленно выдохнула, было видно, что спокойствие давалось ей сейчас тяжелее, чем когда‑либо на глазах у всей деревни.
* * *
Последние пятьдесят метров дались мне тяжелее всего за всю дистанцию. Дыхание частило рвано, вдох на каждый гребок вместо привычного третьего, легкие тянули воздух жадно, будто его вдруг стало не хватать в самой воде.
Плечи наливались тяжестью, гребок терял ту легкость, с какой начинался в первой сотне. Я держал технику, не позволяя себе скатиться в судорожную, беспорядочную гребню, какой обычно заканчивают дистанцию неопытные пловцы на пределе сил.
Краем глаза, на развороте головы под вдох, я улавливал плеск Барту на соседней дорожке, не отстававшего ни на метр за все последние тридцать метров. Он работал тем же коротким, частым гребком, каким начинал заплыв.
Ниман на четвертой дорожке чувствовался дальше, через дорожку, его волна расходилась широко, но по звуку, по частоте всплесков, было ясно, что американец тоже начал сдавать, уже не был той машиной, что шла первую сотню метров с явным превосходством.
Тридцать метров до финиша. Я считал про себя гребки, тот самый счет, каким выравнивал дыхание еще на зональных против Голубева, только теперь считал не удары сердца, а собственные движения рук, входящих в воду одно за другим, ровно, без сбоя.
Двадцать метров. Барту рядом ускорился на долю темпа, его дорожка вспенилась чаще, будто он нашел в себе резерв на последний рывок. Я почувствовал это боковым зрением, не поворачивая головы, не сбивая собственный ритм.
Пятнадцать метров. Легкие горели, каждый вдох давался с усилием, будто воздух густел с каждым метром ближе к стенке.
Руки продолжали работать по накатанной траектории, не подчиняясь уже сознательному контролю, а чистой, наработанной годами памяти мышц.
Десять метров. Финишная стенка приближалась размытым, дрожащим от усталости взглядом пятном контрастной плитки. Барту слева держался вплотную, ни на полметра не отставая.
Пять метров. Последний вдох, последний гребок перед касанием, легкие требовали воздуха настойчивее прежнего, но останавливаться сейчас означало потерять все, что было наработано за предыдущие двести девяносто пять метров дистанции.
Три метра.
Один гребок до стенки.
* * *
Комментатор замолчал на секунду, ту самую секунду, что показалась залу дольше всей предыдущей дистанции, а потом голос его сорвался на неожиданно высокую, почти мальчишескую ноту, какой прежде за весь вечер не звучало.
– Есть касание! Финиш! И товарищи, первым касается стенки советский спортсмен Алексей Громов!
Клуб взорвался разом, будто внутри бревенчатых стен долго копилось что‑то, ждавшее одного этого слова, чтобы вырваться наружу. Задние ряды, стоявшие у самой двери, закричали в один голос, кто‑то из мужиков бросил на пол недокуренную папиросу, не заметив этого сам, и захлопал вместе со всеми.
– Наш! Наш первый! – закричал кто‑то из молодежи, подпрыгивая на месте.
Диктор продолжал говорить, перекрывая нарастающий гул в зале, называл время, сравнивал с результатом американца, но слова его уже почти тонули в общем шуме, в возгласах, в топоте ног по дощатому полу клуба.
Степаныч, бригадир, поднялся со скамьи резким, несвойственным его обычной сдержанности движением, хлопнул в ладоши раз, другой, тяжело, громко, будто аплодировал не телевизору, а самому Громову, стоящему перед ним живьем.
– Вот тебе и деревенский, – сказал он громко, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы услышал весь зал. – Я ж говорил, кто силы бережет, тот до берега доходит.
Рябов‑старший, председатель, вскочил с первого ряда, обернулся к залу, замахал руками, призывая к тишине, хотя сам едва сдерживал широкую, довольную улыбку.
– Товарищи, товарищи, тихо! Диктор время говорит, послушаем!
Гул чуть стих, но не до конца, кто‑то из задних рядов продолжал переговариваться возбужденным шепотом, передавая соседям подробности, которые сам толком не расслышал за общим шумом.
Колька Рябов у стены заулюлюкал в голос, забыв про всякую степенность, поднял кулак над головой, тряхнул им, будто сам только что закончил дистанцию.
Нина Петровна не вскочила, не закричала вместе с остальными. Сидела на прежнем месте, но плечи ее, все время остававшиеся напряженными, вдруг разом опустились, будто с них сняли тяжесть, которую она несла весь вечер, а с ней и весь этот долгий год после письма из облспорткомитета.
Тетя Паша, сидевшая рядом, схватила ее за руку обеими ладонями, затрясла.
– Петровна, слышишь, первый! Первый твой Леша!
– Слышу, – сказала Нина Петровна тихо, и голос ее впервые за весь вечер дрогнул, хотя лицо оставалось таким же спокойным, каким было всегда, с той лишь разницей, что теперь в глазах стояла явная, не скрываемая больше влага.
На экране показали крупным планом лицо Алексея, мокрое, тяжело дышащее, у бортика бассейна. Он снимал очки трясущейся от усталости рукой. Вокруг, на соседних дорожках, американец и чех тоже держались за поручни, восстанавливая дыхание после изнурительной борьбы.
Клуб продолжал гудеть еще долго после того, как диктор перешел к следующему сюжету программы, обсуждая увиденное, пересказывая друг другу подробности заплыва.
Будто каждый в отдельности хотел убедиться, что не ослышался, что земляк из Громовки и вправду только что первым коснулся финишной стенки на другом конце света.
Глава 25А теперь бег
Дьюла Ковач родился в Дебрецене, во втором по величине городе Венгрии, в семье, где спорт не был ни традицией, ни мечтой, а скорее случайностью, проросшей из соседства с городским стадионом, куда мальчишкой он бегал смотреть на тренировки легкоатлетов через дыру в сетчатом заборе. Отец работал на местном заводе сельскохозяйственных машин, мать преподавала в школе математику, ни один из них не имел отношения к спорту дальше воскресных матчей по телевизору.