Страница 232 из 239
– Два дня, – подтвердил Тишин, складывая протоколы в папку. – Расписание то же, подъем в семь, автобус в восемь, бассейн к десяти. На сегодня разбор закончен.
Он вышел из комнаты первым, оставив нас с Ледневым при неубранном столе, где среди разбросанных листков протокола лежал забытый кем‑то из судей огрызок карандаша с потрескавшимся деревянным корпусом.
Тип за окном погружался в вечерние сумерки, где‑то на дальнем рубеже еще звучали редкие, запоздалые выстрелы участников, дострелявших свою программу позже общего графика.
Глава 24Плавание
В Громовке о том, что Алексея Громова, того самого тощего парня, что пять лет назад плавал в мутном Хопре под насмешки Кольки Рябова, взяли на Олимпиаду в Канаду, узнали не сразу и не все разом.
Весть пришла из района, через газету «Сельская новь», где на второй полосе в конце июня напечатали короткую заметку под заголовком «Наш земляк в олимпийской сборной», с фотографией парня в спортивной форме, присланной из облспорткомитета.
Нина Петровна узнала о заметке от почтальонки, принесшей районку вместе с обычной корреспонденцией. Та протянула газету через калитку, не удержавшись, ткнула пальцем в снимок.
– Твой, что ли, Петровна? На карточке‑то.
Нина Петровна взяла газету обеими руками, не сразу поверив, поднесла ближе к глазам. Прочитала заметку три раза подряд, стоя у калитки. Почтальонка терпеливо ждала, явно рассчитывая на разговор подлиннее.
– Он самый, – сказала наконец Нина Петровна, сворачивая газету аккуратно, по сгибу. – Леша.
К вечеру весть облетела всю деревню, все двадцать три избы вдоль единственной улицы. У колодца, куда бабы сходились за водой в обычный час, только и разговоров было, что про Громова, уехавшего когда‑то из деревни тощим мальчонкой, а теперь вон куда попавшего, аж за океан.
Председатель колхоза, Михаил Петрович Рябов, человек невысокий, полный, с громким голосом, узнав новость на утренней планерке, отправил тем же днем в правление за колхозный счет телеграмму. В Пензу, в облспорткомитет, с просьбой уточнить точные даты выступления, чтобы, как он объяснил бригадирам, хлопнув по плечу счетовода, знать, когда за нашего земляка болеть.
Телевизор в деревне к тому времени уже стоял, один на всю Громовку, куплен колхозом на клубные средства и установлен в правлении, в кабинете самого Рябова, откуда его выносили в клуб по особым случаям.
Колька Рябов, теперь уже двадцатилетний, отслуживший срочную и вернувшийся в колхоз механизатором, узнав о заметке, только присвистнул и покачал головой, ничего не сказав. Но за ужином, по словам матери, слышавшей это от соседки, признался отцу, что зря когда‑то дразнил Громова на реке, не разглядел, видать, чего тот стоит.
Рябов, узнав расписание выступлений пятиборцев из ответной телеграммы облспорткомитета, распорядился заранее, чтобы механик колхозной электростанции обеспечил бесперебойную подачу тока на вечер и ночь двадцать первого июля, когда, по расчетам, должна была идти трансляция плавания.
– Хоть всю ночь пусть движок работает, – сказал он механику без обиняков. – Земляк на Олимпиаде, а мы тут без света сидеть будем.
Нина Петровна в клуб на просмотры прежде почти не ходила, предпочитая вечерами заниматься домашним хозяйством. Однако в тот вечер, двадцать первого июля, пришла заранее, часа за два до объявленного времени трансляции, села на лавку у самой стены, ближе к экрану, куда ее без разговоров, потеснившись, пропустили соседки.
Клуб к назначенному часу заполнился до отказа. Скамьи, принесенные специально из школы, стояли плотными рядами, задние ряды толпились стоя, у самой двери.
Пришли не только с самой Громовки, но и из Покровки, где когда‑то Леша ходил в школу за четыре километра, узнавшие через колхозную связь о предстоящей трансляции.
Диктор Центрального телевидения объявил начало передачи из Монреаля с некоторой задержкой из‑за разницы во времени и особенностей спутниковой связи. Изображение на экране, черно‑белом, с легкими помехами по краям, все же появилось, показывая огромный бассейн под ярким искусственным освещением, трибуны, заполненные зрителями, разноцветные флаги над водой.
Нина Петровна сидела неподвижно, сложив руки на коленях, поверх темного платка, повязанного, как всегда, по деревенской привычке, а не по случаю торжества. Взгляд ее не отрывался от экрана, но лицо оставалось спокойным, сдержанным, без того явного волнения, что читалось на лицах соседок рядом.
Только руки, лежавшие на коленях, время от времени сжимались чуть сильнее, костяшки бледнели на долю секунды. Потом снова разжимались, будто она заставляла себя держать спокойствие усилием, привычным для человека, прожившего жизнь без права на открытое проявление тревоги.
* * *
Проснулся я в шесть, как и в прежние дни, но спалось хуже обычного. Разница между жарким днем накануне и прохладной ночью в номере давала о себе знать легкой сухостью в горле.
Леднев уже сидел на кровати, разминал плечи круговыми движениями, готовясь к дню, который решал многое в общем зачете.
Бассейн, отведенный под соревнования, стоял отдельным крытым павильоном неподалеку от главного олимпийского комплекса, с трибунами по обе длинные стороны чаши и электронным табло на торцевой стене, показывающим не только время, но и текущее место каждого пловца по дорожкам.
Вода за стеклянными стенами павильона отсвечивала бирюзой под яркими лампами, ровная, без единой ряби, разлинованная черными полосами по дну на каждую дорожку. Дистанция личного зачета.
Триста метров вольным стилем, вдвое длиннее прежней сотни, к которой я привык еще в Кузнецке, требовала другой раскладки сил, дыхания и подсчета кругов.
В раздевалке я переоделся в плавки с олимпийской символикой, натянул шапочку, повесил очки на шею. Северин Аркадьевич, тренер по стрельбе, в бассейне не появлялся.
Здесь дежурил другой специалист делегации, Ковалев, приданный команде на водные дисциплины, невысокий, лысоватый, с блокнотом секундомеров на все дорожки разом.
– Соперники сегодня сильные, – сказал Ковалев, пока мы шли к воде. – Американец Ниман рекорд для пятиборья поставил еще на разминке. Три тринадцать с копейками, такого в этой дисциплине прежде не показывали. Чехи тоже сильны, у них давняя школа плавания.