Страница 220 из 239
– У меня одна дисциплина и то тяжело, – передал он жестами и отдельными словами. – Пять сразу это не спорт, это подвиг.
Гимнастический зал, где тренировались румынки, оказался неподалеку от нашего корпуса. Однажды вечером, возвращаясь с тренировки, я застал целую толпу зрителей у стеклянной стены, наблюдавших за разминкой.
Румынская гимнастка, совсем юная на вид, работала на бревне под аплодисменты собравшихся, хотя это была всего лишь обычная тренировка, а не показательное выступление.
Тишин, шедший рядом, тоже остановился на минуту у стекла.
– Комэнеч, – сказал он коротко. – Наши тренеры уже говорили о ней перед отъездом, готовится показать что‑то невиданное на снарядах. Через несколько дней увидим сами.
Женская команда по баскетболу тренировалась в соседнем зале, впервые в олимпийской программе, о чем сообщали объявления, развешанные по всей деревне на нескольких языках. Советские баскетболистки, высокие, широкоплечие, выходили на разминку большой группой, занимая половину коридора между корпусами.
Мосолов, столкнувшись с ними однажды у лифта, потом долго обсуждал в комнате, насколько внушительно выглядит советская сборная в этом виде спорта.
Вечером того же дня, возвращаясь с легкой пробежки по территории, я столкнулся у входа в корпус с Онищенко. Тот стоял в одиночестве, глядя на освещенный прожекторами стадион вдалеке.
Я замедлил шаг, не зная, стоит ли подходить, поскольку до этого дня обменивался с ним разве что короткими фразами по делу, на построениях и тренировках.
– Не спится, третий номер? – спросил он первым, заметив меня, не оборачиваясь сразу и продолжая смотреть на стадион.
– Еще не привык к разнице во времени, – ответил я, останавливаясь рядом.
– Есть такое, – согласился он. – У меня на третьей Олимпиаде та же история, каждый раз заново. Организм не молодеет, все равно приходится привыкать с нуля.
Он помолчал, все также не глядя на меня.
– Слышал про твоего тренера, – сказал он после паузы, без лишних предисловий. – Тишин рассказывал. Тяжелая история.
– Да.
– Никитин, кажется, его фамилия?
– Виктор Семенович.
Онищенко кивнул, будто сверяя что‑то у себя в памяти.
– Не встречал лично, но фамилию слышал давно, с юниорских еще времен, кто‑то из старших ребят упоминал пензенского тренера, растившего толковых стрелков. Значит, это он и был.
Он помолчал, затем добавил:
– Три года от юниорского разряда до третьего номера олимпийской команды, – сказал он, взглянув на меня уже прямо, не в сторону стадиона. – Быстрый путь, редко у кого так выходит. Тишин зря болтать не станет, если взял тебя третьим, значит, не просто так.
– Постараюсь не подвести.
– Не подведешь, если голову не потеряешь от масштаба, – он кивнул в сторону освещенного стадиона, на трибуны, темнеющие вдалеке пустой громадой в ночи. – Тут многие теряются в первый раз, смотрят на все это и забывают, зачем приехали. Ты своим делом занимайся, остальное вокруг просто декорация, красивая, но декорация.
Он развернулся, зашагал к входу в корпус, у самой двери обернулся еще раз.
– Завтра общая тренировка в девять, конный этап на следующей неделе, но фехтование и плавание раньше. Тишин прочтет расписание с утра, не проспи.
Я проводил его взглядом и ничего не сказал.
За два дня до начала командного фехтования я снова столкнулся с Онищенко в тренировочном зале, отведенном под разминку пятиборцев, отдельном крыле спортивного комплекса рядом с основным фехтовальным залом Игр.
Он разминался у зеркала, делал выпады с рапирой, взятой для разогрева руки и готовился уже переходить на шпагу для основной программы. Рядом на скамье лежал чехол с личным оружием, тем самым, привезенным из Москвы, не казенным турнирным инвентарем.
Я задержался у входа дольше обычного, глядя, как он проверяет клинок, сгибает его между ладонями, проверяя упругость, потом кладет обратно в чехол.
Из прошлой жизни я помнил историю с ним смутно, взятую из давних разговоров, случайно прочитанной когда‑то заметки. История известная каждому, кто хоть немного интересовался темными страницами олимпийского движения, про советского пятиборца, подделавшего результат фехтовального боя электрическим устройством в рукояти шпаги.
Здесь, сейчас, стоя в трех шагах от этого самого человека, я не знал точно, произошло ли это уже, случится ли в ближайшие дни или моя память путает годы или детали, как путала уже не раз за прошедшие пять лет.
– Что смотришь, третий номер? – спросил Онищенко, не оборачиваясь и заметив меня в отражении зеркала.
– Ничего, – сказал я, подходя ближе. – Готовитесь к завтрашнему?
– Готовлюсь, – он убрал рапиру в чехол рядом со шпагой. – Командное фехтование, серьезная дисциплина, там решается многое для общего зачета.
Я помолчал, подбирая слова, не зная толком, с чего начать разговор, который сам себе не мог объяснить до конца.
– Электроника у аппаратов новая в этом году, – сказал я наконец, стараясь говорить буднично. – На тренировке я слышал, судьи проверяют оружие перед каждым боем строже обычного, из‑за случаев в прошлом.
– Каких таких случаев? – Онищенко повернулся ко мне, посмотрел прямо, без раздражения, но и без особого интереса, как смотрят на муху, отвлекающую своим жужжанием от дела.
– Разных, – сказал я, чувствуя, что фраза выходит неубедительно. – Говорят, кто‑то пытался химичить с проводкой в рукояти. Ловят строго, разбирают оружие после боя, если что‑то кажется подозрительным.
Он смотрел на меня еще секунду, потом усмехнулся.
– Тебе кто такое рассказал? Слухи ходят разные перед каждым стартом, нервы у всех натянуты, вот и придумывают небылицы, лишь бы отвлечься.
– Просто предупредить хотел. Мало ли.
– Предупредить о чем? – в голосе появилась легкая жесткость, не грубость, а холодок человека, не понимающего смысла разговора и не желающего дальше в нем участвовать. – У меня оружие проверенное, готовлюсь уже третью Олимпиаду, знаю правила лучше, чем ты успел выучить. Ты за собой смотри, третий номер, конкур завтра тоже не последний вид программы.
Он забросил чехол на плечо, коротко кивнул, давая понять, что разговор закончен и вышел из зала, не оборачиваясь.