Пятиборецю Трилогия

К стометровой отметке, на повороте, Гринько ушел вперед на полкорпуса. Кувырок у него вышел мощнее моего, тяга после толчка от бортика длиннее, но группировка чуть грубее.

Без той чистоты, какую я наработал за зиму под руководством Бородина в бассейне на Кирова. Тут сказывалась его привычка к открытой воде, где повороты у стенки бассейна не главная часть тренировки.

На второй половине дистанции я почувствовал, как Гринько начинает работать иначе, не так ровно, как на первых пятидесяти метрах. Гребок чуть укоротился, дыхание участилось.

Открытая вода давала ему выносливость иного рода, силовую, наработанную борьбой с волной и течением, но не ту скоростную экономичность движений, какую дает многолетняя работа в закрытом бассейне под постоянным контролем тренера у бортика.

К ста семидесяти метрам разрыв между нами сократился до четверти корпуса. Я прибавил на технике, не на силе, держал гребок чистым, без потери скольжения между взмахами. Как приучил меня Бородин зимними тренировками, когда по двадцать‑тридцать раз за час ставил механику поворота заново, до автоматизма.

Последние двадцать метров мы шли вровень, плечо в плечо. Гринько попытался прибавить на финишном рывке, размашистым гребком, но слишком растратил силы на первой половине дистанции, чтобы удержать темп до самой стенки. Коснулся бортика первым, на долю секунды раньше.

Судья с секундомером у бортика объявил время. Мое – 2.14.6, а у Гринько 2.14.9. Разница в три десятых секунды, минимальная, какую только можно вообразить на дистанции подобной длины.

Гринько вынырнул из воды, стянул очки на лоб и посмотрел на табло у бортика. Потом поглядел на меня, без досады во взгляде, скорее с уважением человека, привыкшего к сильным соперникам.

– Три десятых, – сказал он, отдышавшись. – В открытой воде я бы тебя сделал на полкорпуса. Тут твоя школа сильнее моей природы.

– Твоя тяга посильнее моей, – ответил, вылезая следом. – На длинной дистанции ты бы меня достал.

Гринько усмехнулся, пожал мне руку и отошел к своему тренеру, разбиравшему результат заплыва по секундомеру и блокноту одновременно.

Бег состоялся после обеда. Стадион при базе, дорожка гаревая, не синтетическая, как в Венгрии, привычная, знакомая по фактуре. Программу поставили на вечер, к пяти часам, когда солнце еще держалось над кромкой деревьев по периметру территории, но жара уже спадала, оставляя ветерку шансы обдувать участников забега.

По итоговой таблице после четырех видов я держался в тройке лидеров, разрыв с первым местом сократился до предела. Теперь решала уже не общая сумма прежних дней, а один‑единственный вид, последний в программе.

Бег традиционно оставался моей слабой стороной по сравнению с плаванием и стрельбой, но за зиму Крюков в Сердобске поставил темп ровнее прежнего, интервальными тренировками под метроном, теми самыми, что вспоминались на каждой дистанции с прошлой осени.

На разминке я заметил среди участников Ковальчука, минского бегуна, с которым познакомился в первый вечер у соседней двери жилого корпуса. По протоколу тот держался в середине общей таблицы, растеряв позиции на фехтовании и конкуре, но бег оставался его главной картой. Восемь секунд преимущества над ближайшим соперником на зональных Белоруссии говорили сами за себя.

– Дистанция полторы тысячи, – сказал он, разминая голеностопы у бровки, тем же ровным, спокойным тоном, каким разговаривал в первый вечер про учебники анатомии. – Слышал, у тебя тактика особая, темп с начала берешь, не даешь сопернику копить силы на рывок.

– От кого это слышал?

– Разговоры ходят. Горьковская команда рассказывала про декабрьский финиш против ихнего Голубева.

Не стал ничего отвечать, просто застегнул шиповки потуже, привычным движением проверил шнуровку.

Стартер поднял пистолет. Участники выстроились общим забегом, шестнадцать человек на дорожке.

Лидеры по сумме четырех видов встали ближе к центру стартовой линии. Ковальчук находился через дорожку от меня, разминочный вдох‑выдох, спокойный, размеренный, без суеты, свойственной новичкам на большом старте.

Грохнул выстрел.

Со старта рванули вперед несколько участников, не из лидеров зачета, торопились показать себя, как случалось на каждом крупном старте. Ковальчук ушел ровным темпом с самого начала, длинным накатистым шагом. Тем самым, что вырабатывается годами тренировок на выносливость, под руководством наставника, знающего толк в средних и длинных дистанциях лучше многих специалистов по многоборью.

Я пошел рядом с ним с первых метров, не позволяя разрыву образоваться сразу, взяв темп выше собственного обычного. Это тот самый прием, что сработал против Голубева на зональных.

Дыхание завел под привычный счет, вдох на три шага, выдох на три, стопа ложилась на дорожку э коротко и часто.

Когда прошли четыреста метров, к концу первого круга, мы шли вровень. Ковальчук чуть впереди на полшага, я на его плече.

Торопыги впереди начали сыпаться, темп у них не был выдержан с самого старта, дистанция впереди открылась перед нами.

На втором круге Ковальчук заметно прибавил ходу, длинным ровным накатом, без резкого рывка, тем стилем бега, что вырабатывался годами методичных тренировок под метроном на институтском стадионе в Минске.

Я пошел за ним, держась в полуметре, не позволяя разрыву вырасти, хотя дыхание начало частить раньше обычного. Темп я задал сам, выше собственной привычной нормы, теперь за это решение пришлось расплачиваться самому.

На третьем круге я почувствовал, как из ног уходят силы. Волнами, как во время отлива.

Бедра тяжелые, голеностопы горят от напряжения непривычно раннего темпа. Ковальчук держался ровно, дыхание у него шло ровными, глубокими толчками. Тем самым институтским ритмом, наработанным годами до автоматизма, без сбоев даже на третьем круге тяжелой дистанции.

Перед последним кругом Ковальчук начал уходить вперед постепенно, не рывком, а тем же ровным накатом, каким шел весь бег, прибавляя по чуть‑чуть на каждые сто метров. Темп, против которого контратака в стиле декабрьского финиша против Голубева работала плохо.

Тот соперник копил силы для одного мощного рывка на финише, а этот распределял силы равномерно по всей дистанции, без явной слабой точки, куда можно было бы ударить моим темпом.