Алхимизированные

— Если пойти туда, будет пруд. Там раньше водились лягушки и тритоны. Я думал, что смогу их приручить, научить трюкам.

Говорил он обо всём этом без всякого чувства, ровным, сухим голосом, будто просто перечислял факты. Он огляделся по сторонам.

— Надо будет отвести тебя к шпилям, — сказал он наконец. — Думаю, оттуда я бы вспомнил больше. Странно... не понимаю, почему мне так трудно вспоминать сами мгновения.

Он двинулся обратно, всё так же блуждая взглядом по саду, словно искал там что-то. Потом остановился; губы несколько раз шевельнулись, прежде чем он всё-таки заговорил.

— Мою мать звали Энид.

Хелена кивнула. Это она помнила.

Он смотрел в сторону сада, пальцы снова сжимались в кулак.

— Мне всегда нравилось это имя.

И тогда до Хелены медленно дошло, что именно он делает.

Так он пытался дать ей то, чего она хотела. Для него признать, что у него будет ребёнок, дочь, значило признать и то, что он не доживёт до встречи с ней. Он рассказывал ей всё это затем, чтобы Хелена потом смогла рассказывать дочери о нём, о том, каким он был до Института и до войны.

Он смотрел в сторону города, поднимавшегося над деревьями.

— Я не уверен, что будет с поместьем и наследством. Я перевёл столько, сколько смог, на иностранный счёт, но если ты когда-нибудь всё же вернёшься, не знаю, сможет ли она это унаследовать. Я могу выяснить, если хочешь.

Горло у Хелены сжалось, плечи затряслись, и она никак не могла заставить себя вдохнуть.

Каин посмотрел на неё.

— Я увёл тебя слишком далеко.

Она покачала головой, но с места сдвинуться не смогла. Ей хотелось сказать так много, но она не знала как, не расколовшись при этом надвое.

Он подошёл ближе.

— Сможешь дойти обратно?

Она сумела только покачать головой.

Тогда он медленно обвил её за талию и поднял на руки.

Она обняла его за шею и уткнулась лицом ему в плечо.

— Энид — красивое имя, — выговорила она наконец хриплым голосом. — Мне тоже нравится.

КАИН ЛЕЖАЛ РЯДОМ С НЕЙ НА КРОВАТИ, а её голова покоилась у него на груди, пока она смотрела на стрелки часов. Время у неё кончалось. Всегда. Его никогда не хватало. До Затишья оставалось меньше месяца.

Каин тоже не спал; пальцы его выводили узоры у неё по руке.

Она приподнялась, наклонилась вперёд и медленно поцеловала его, запоминая ощущение их губ, соприкасающихся друг с другом, то, как кончик его носа скользит по её щеке.

Она запустила пальцы ему в волосы, углубляя поцелуй, желая раствориться в этой знакомости без остатка. Она уже чувствовала это прежде.

Рука Каина поднялась и легла ей на шею, и по телу прокатилась горячая дрожь, кровь вспыхнула огнём в венах. Воспоминания об этом она похоронила в самых глубоких тайниках сознания.

Она придвинулась ближе, рука скользнула по его груди вниз.

Его ладонь мгновенно сомкнулась у неё на запястье, останавливая.

— Что ты делаешь?

Она выпрямилась и глубоко вдохнула.

— Я хочу заняться с тобой сексом.

От того, как прямо она это сказала, у неё запылали кончики ушей, но, произнося эти слова, она не сводила с него взгляда. Искала его реакцию.

Даже в тускнеющем лунном свете глаза у него были жёсткими, как кремень.

— Нет.

Она снова дёрнула рукой, и он её отпустил. Подтянув колени к груди, она обхватила их руками. Сердце колотилось тяжело и неровно.

— Я не хочу, чтобы в последний раз это было, когда ты... — Она сглотнула. — Когда нас заставляли.

— Нет, — только и сказал он.

Пальцы у неё дёрнулись в спазме, но она кивнула и продолжила сидеть, глядя на густеющие тени в комнате.

— Почему? — наконец спросил он.

— Я же только что сказала.

— У тебя никогда не бывает только одной причины, — сказал он.

Она долго молчала.

— Я не могу вспомнить, как это было. Раньше. Я знаю, что это было, но когда... когда я пытаюсь вспомнить хоть какие-то подробности, я всё равно оказываюсь здесь. Если память так и не вернётся, это и останется для меня единственным воспоминанием.

Она замолчала, думая обо всех способах, которыми всё могло пойти не так. Пути назад не существовало. То, что у них было, ушло. Это нельзя было просто взять и воссоздать заново. Попытка могла разрушить то хрупкое убежище, которое у них ещё оставалось друг в друге.

— Неважно. — Она покачала головой. — Ты прав, это плохая идея.

Он ничего не сказал, но на следующий день, когда поцеловал её, всё было иначе.

Голоднее.

После нескольких дней отсутствия он вернулся, и его прикосновения были как огонь, зубы скользили у неё по шее, лицо уткнулось ей в кожу, вдыхая её запах. Жар хлынул по телу, и из неё вырвался дрожащий стон; тело размягчилось, стало жидким под его руками.

— Скажи, чтобы я остановился, — прошептал он ей в горло. — Скажи, чтобы я остановился.

Она притянула его ближе.

— Не останавливайся. Я не хочу, чтобы ты останавливался.

Его зубы потянули кожу, и она подвела его руки к пуговицам на своём платье, помогая расстегнуть их. Пальцы скользнули по обнажённой коже, и она затрепетала под этим прикосновением, ноющая от жажды его.

Когда-то всё было именно так. Почувствовав это снова, она смогла вспомнить: как он прикасался к ней, как держал, как поглощал её целиком.

Он целовал её шею, пока голова у неё не запрокинулась, а сама она не начала хватать воздух ртом. Руки её скользили по линии его челюсти, по плечам, и телесная память о нём просыпалась под кожей.

Она вернула его лицо к своему.

— Я люблю тебя, — сказала она, целуя его. — Хотела бы, чтобы успела сказать тебе это тысячу раз.

Она нащупала пуговицы у него на рубашке, начала расстёгивать, стаскивая с него одежду, проводя ладонями по коже, жадно ища тепло его тела.

— Скажи мне остановиться, и я остановлюсь, — хрипло сказал он.

— Не останавливайся, — сказала она, и пальцы задрожали, задевая знакомые узоры шрамов, прорезанных у него по спине. Одежда соскальзывала с неё, и желание тянуло изнутри.

Он опрокинул её на кровать, навис над ней, целуя грудь, но тут всё вывернулось наизнанку: она снова лежала, стараясь не шевелиться и молчать, застыв от ужаса перед тем, что будет, если не сумеет; над ней висел балдахин, сверху навалилось чужое тело, и каждое ощущение становилось отвратительным предательством.

Руки её окаменели, глаза распахнулись, рёбра стиснули лёгкие так, что она начала задыхаться.

— Стой. — Слово вырвалось из неё так больно, будто вместе с ним выдрали и воздух из груди.