Алхимизированные

— Похоже на то, что алхимики охотно думают о самих себе, — сказал Каин поздним вечером, когда она пересказывала ему прочитанное. Древние культы интересовали его куда меньше, чем лёгкие Хелены.

Она постаралась не морщиться, когда он снял повязки.

— У Бессмертных есть религия?

— Верховный некромант — наше божество, — сказал Каин, осторожно ведя резонанс вдоль её рёбер, несколько из которых были треснуты. — Наши жизни служат его бесконечной силе.

— Если он так могущественен, почему сам не выйдет и не выиграет войну?

Каин на мгновение поднял взгляд.

— Он бог. Разве ты не заметила, что главный способ действия богов — заставлять за них умирать людей? Казалось бы, Сол, если так страстно ненавидит некромантов, мог бы и сам лично поразить парочку молнией, но почему-то всё время этим занимаются Холдфасты. Поневоле задумаешься, не всё ли ему равно.

С тех пор как она рассказала ему об Орионе и о том, почему Холдфасты стали принципатами, ему, похоже, казалось, что стоит лишь достаточно долго ругать Вечное Пламя — и она отвернётся от Сопротивления.

Она вздохнула, и в груди тут же загремело; на несколько минут Каин словно совсем забыл об их разговоре.

— С тех пор как Холдфаст стал появляться в бою, Морроу держится подальше от передовой, — сказал он наконец.

— Но если он так боится Люка, почему не убил его, когда тот попал в плен?

Каин покачал головой.

— Думаю, он не хочет его смерти. Приказы всегда были брать его живым. Раньше я считал, что Морроу опасается узурпации со стороны того, кто нанесёт смертельный удар, но теперь, после того плена, мне кажется, дело в другом. Холдфаст уже шесть лет на передовой. И ты правда думаешь, что, если бы Морроу хотел его убить, он за это время не нашёл бы способа?

ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ ПОСЛЕ ВЗРЫВА Хелена наконец могла вставать, не чувствуя, будто сейчас рассыплется. Её резонанс слабо, но вернулся, повязки сняли, однако фиксирующая проволока всё ещё оставалась: грудина по-прежнему была пугающе хрупкой. Прежде чем затянуть на себе грудной корсет, она сидела с зеркалом и смотрела на шрам, который тянулся вниз между грудями.

Красоты в нём не было никакой.

Ей всегда нравилось, как Лила носит свои шрамы, как шутит, будто даёт им имена; только теперь Хелена начала понимать, насколько трудно на самом деле гордиться подобным.

Зримое доказательство ранения уже никуда не денется. В минуту близости это будет первое, на что падает взгляд. Глядя на него при холодном дневном свете, она не могла отделаться от мысли, что когда-нибудь Каин, возможно, не захочет быть с человеком, на котором война вырезана так откровенно. Наверное, иногда ему тоже хотелось бы забывать.

С ней это теперь станет невозможным.

Он перебирал на столе пузырьки с лекарствами, но она чувствовала, как краем глаза он всё время за ней следит.

— Он побледнеет, — торопливо сказала она.

Щёки горели. Она уронила зеркало и прикрыла шрам ладонью, будто можно было его спрятать. Он занимал всю её руку от запястья до пальцев.

— Когда я окончательно поправлюсь, буду лечить его каждый день, так что... он побледнеет сильнее, — сказала она. Под пальцами ощущалась вмятина в кости там, где ткань так и не сумела восстановиться. Можно было бы укрепить это место титановыми пластинами, но при её специализации они, вероятно, мешали бы работе. Отчасти именно поэтому титан так полезен в алхимической медицине: резонанс на него встречается редко.

У неё задрожала челюсть.

— Он не останется таким навсегда.

Каин поставил на стол один из пузырьков. Его серебряные глаза были сосредоточены, и всё внимание, словно луч, пропущенный через увеличительное стекло, вдруг сошлось на ней одной. Он подошёл, мягко, но настойчиво убрал её руку со шрама.

Она знала, что он видел этот шрам куда дольше и в куда худшем состоянии, чем она сама, но всё равно ненавидела, когда он на него смотрел.

— А мои шрамы ты тоже так видишь? — наконец спросил он. — Когда смотришь на меня, ты видишь только их?

Она вздрогнула.

— Нет.

— Ну вот. — Он встретил её взгляд. — И я тебя так не вижу. Ты моя. — Он отпустил её запястье и поднял руку, кончиками пальцев провёл по рубцу, пока тот не оказался накрыт его ладонью, тёплой на её обнажённой коже, а затем скользнул выше и обхватил ладонью её шею. — Ты моя. Что бы с тобой ни случилось, ты всё равно останешься моей.

ХЕЛЕНА ВИДЕЛА ЛИШЬ ОБРЫВКИ дома. Спайрфелла. Они гуляли по сумрачным коридорам, пока она пыталась привыкнуть к тому, как при движении ноет грудь. Стоило вдохнуть глубже — и казалось, будто грудина сейчас лопнет. Дом был старым, тяжёлым по стилю, таким в городе уже давно не строили. Повсюду в отделке было тёмное кованое железо, даже полы были пронизаны им. В этой мрачности была своя красота.

В вестибюле в мраморный пол была вмурована сложная мозаика уробороса-дракона, исполненная с поразительной тщательностью и в величии, и в свирепости. Хелена разглядывала её с площадки наверху.

Должно быть, когда этот дом строили, Ферроны были переполнены гордостью. Должно быть, думали, что одолели самого бога.

В ту ночь она притянула Каина к себе в постель. Все предыдущие ночи он спал в кресле рядом, держа её за руку и не обращая внимания на её доводы, что в его доме наверняка достаточно других кроватей.

Теперь он наконец уступил.

Она свернулась у него под боком, тоскуя по теплу и утешению его тела.

Ещё несколько дней — и ей нужно будет возвращаться. Она провела в Спайрфелле дольше, чем собиралась, но обратная дорога предстояла тяжёлая, а в Штаб-квартире от неё всё равно не будет никакой пользы, если она не восстановится.

Всё изменилось. Взрыв почти уничтожил Сопротивление, стёр их запасы. Всё, что они сумели выиграть за последний год, пропало, и теперь Морроу знал, что у них есть шпион. Бессмертные искали Каина, пытались выманить его наружу, но это не помешает Ильве или Кроутеру снова заставить его сделать всё, что они сочтут нужным.

Она должна была вернуться.

Она обняла его, и сердце билось так сильно, что вся грудь отзывалась пульсом боли.

Она притянула его ближе, запрокинула голову и поцеловала. Его рука поднялась к её щеке, но он начал отстраняться. Она знала, что он сейчас скажет: ей ещё нужно восстанавливаться. Её уже мутило от собственного выздоровления. Оттого, что времени так мало и она никогда не может прожить его так, как хочет.

— Если мы будем осторожны, всё будет хорошо, — сказала она, не отпуская его. — Пожалуйста. Я хочу тебя до того, как уеду.