Алхимизированные

Глава 61

ГЛАВА 60

Junius 1787

БЫТЬ РАНЕНОЙ БЫЛО УЖАСНО. ХЕЛЕНА ПРИВЫКЛА к тому, что целительство позволяет миновать самые медленные и невыносимые этапы выздоровления; внезапно терпеть естественный темп заживления оказалось сущей мукой.

Почти всю первую неделю она провела в одурманенном забытьи, с жаром от инфекции. Когда сознание наконец прояснилось, она обнаружила, что Каин по-прежнему сидит рядом. Перед ним лежала внушительная стопка книг и фолиантов, которые он листал один за другим.

— Что ты делаешь? — спросила она, понаблюдав за ним немного.

Он вскинул глаза. — Изучаю анатомию человека для моей будущей карьеры целителя, — сухо ответил он.

Она знала, что настоящий ответ совсем другой: когда нуллий окончательно выйдет из её организма, лечить её придётся именно ему. Но она подыграла.

— Мы могли бы открыть практику вместе, как мои родители. Где-нибудь на утёсе. Смотреть из окон на прилив.

Он поднял бровь. — А мне в этой нашей будущей жизни хоть какое-то слово полагается, или все решения уже приняты за меня?

— У тебя есть идеи?

Повисла пауза.

— Не могу сказать, что да.

Она медленно вдохнула. Пальцы уже слушались. Сгибая их, она поняла, что правая кисть у неё перебинтована, пальцы зафиксированы шинами, и вспомнила последние мгновения в полевом госпитале.

— Чуть не забыла, — сказала она. — Кажется, в госпитале я кое-что выяснила.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Тот обсидиан, о котором я тебе говорила. Когда явились некротраллы, несколько кусков были у меня в кармане. И мне кажется... кажется, я оборвала им реанимацию одного из них.

— Ты уверена?

Она прищурилась, пытаясь вспомнить подробности, но в памяти остались только красно-оранжевый свет и боль.

— Не до конца. Но, думаю, это нужно проверить ещё раз.

— Сейчас об этом не думай. — Он захлопнул книгу и подошёл менять ей повязки.

Подвижность к ней уже немного вернулась, и, когда он начал разматывать бинты, она приподняла голову, решив посмотреть сама. От середины груди вниз тянулся огромный разрез, грубо, как рваный шов, стянутый чёрной нитью и костяной проволокой. Кожа вокруг распухла, пожелтела, местами побелела и розовела.

Хелена видела больше ран, чем можно сосчитать, и бесчисленное множество раз наблюдала, как люди оплакивают себя прежних и то, во что превратилось их тело. Она знала все нужные слова, все утешения и ободрения: что всё будет хорошо, что со временем станет легче.

Глядя на собственную рану, она забыла их все.

— О боги, — выдохнула она, опуская голову; горло судорожно сжалось, и сил смотреть дальше не осталось.

— Заживёт. Нужно лишь время, — тихо сказал он, проверяя, нет ли признаков новой инфекции.

Она знала по лечению Лилы, что шрам останется. Даже если потом попытаться исцелить себя самой и выстроить все нужные матрицы, для предотвращения рубцов существует предел по времени, а нуллий, похоже, ещё и давал тканям лёгкую склонность к келоидному разрастанию.

Она сделала несколько резких вдохов.

Ей повезло, что она вообще жива. Пара шрамов ничего не значила по сравнению с тем, какие увечья многие в Сопротивлении будут носить всю жизнь. У неё всё ещё были обе руки, обе ноги, оба глаза и оба уха. Даже все зубы целы.

По любым меркам ей невероятно повезло. Что такое какой-то шрам? Ничего. Всё будет в порядке.

Она чувствовала, как Каин за ней наблюдает, и заставила себя заговорить.

— По-моему, твои шрамы красивее моих, — наконец сказала она.

— У меня целитель получше.

ТРИ НЕДЕЛИ УШЛО ТОЛЬКО НА ТО, чтобы нуллия в крови Хелены стало достаточно мало и Каин смог хотя бы резонансом следить за тем, как она заживает; о настоящей трансмутации пока не могло быть и речи.

Её собственный резонанс едва слышно гудел в венах.

Когда Каина не было рядом, с ней оставалась Дэвис. Голова у Хелены наконец прояснилась настолько, чтобы начать замечать окружающее.

Комната была стерильной. Почти пустой. Кровать, высокий шкаф, письменный стол и стул. Даже у Сокола Матиаса покои были роскошнее, а он ведь считался аскетом.

Когда она поддела этим Каина, он поморщился.

— Это моя комната.

Хелена осеклась, ещё раз огляделась и смутилась.

— Ох. Я думала, в загородном доме комнаты будут больше.

Он кивнул.

— Есть и больше. Я переселился сюда, потому что отсюда было ближе до комнаты матери, а потом так и не съехал.

— Прости, что я заставила тебя сюда вернуться, — сказала она.

Он покачал головой.

— Ты не заставляла. Я возвращаюсь, чтобы проверять слуг.

Она помедлила, но всё же спросила:

— Они все мертвы?

Он кивнул.

— Тогда почему ты...?

Он отвёл взгляд; кадык дёрнулся, пока он тёр ладони друг о друга.

— Это было сразу после. Я не всё помню. Я чувствовал, как они кричат внутри меня. Нашёл их тела, сваленные в углу, как выброшенное тряпьё. Они ещё были тёплыми. Я никогда... я даже не понимал толком, что делаю. Просто пытался собрать их обратно.

— Значит, они... это всё-таки они?

Он покачал головой.

— Не знаю, что они теперь такое. Мне нравится думать, что какую-то их часть я всё же сумел вернуть и потому потом становилось легче, но, скорее всего, они ведут себя как прежде лишь потому, что я этого хочу. Я просто... не могу их отпустить.

Когда ей наконец разрешили подкладывать под голову подушку, Дэвис стала подпирать для неё книги в те часы, когда Каина не было. Хелене было любопытно, что за библиотека скрывается в Спайрфелле, но, к несчастью, Дэвис, по-видимому, больше не умела читать. Во всяком случае, теперь. Книги Хелене доставались почти наугад. В один день ей приносили энциклопедию бабочек, в другой — флорилегий с ранними трудами Кетуса.

Поскольку Кетус написал тысячи алхимических трактатов и писем на протяжении нескольких столетий, учёные постоянно собирали из отрывков разные сборники в зависимости от того, какие именно части его наследия считали подлинными. В одном издании флорилегия Кетус рождался в одной стране, в другом — уже в десятой. То он был королём, то жрецом; в некоторых письмах и вовсе утверждалось, что он работал с самим Орионом.

В том флорилегии, что попался Хелене, Кетус явно был увлечён древним хемским культом, утверждавшим, будто человеческий резонанс и есть алхимизация человечества. Будто алхимики — следующая, восходящая ступень человеческой формы.