Алхимизированные

Хелена кивнула. Ей хотелось злиться, но её собственные тайны были хуже, а то, что Лила пришла именно к ней — уже после смерти Сорена, — говорило о многом.

— Ты, наверное, слышала: они собираются созвать трибунал, если я добровольно не откажусь от статуса основного паладина. — Голос у Лилы был пустой, отчаявшийся. — Раньше я всё время говорила себе, что в конце концов всё окупится, но война просто всё не кончалась. Я ведь никогда не... ну, пару раз он пытался, но я всегда его отшивала. — Лила покачала головой. — Только это уже не важно. Все и так думают, будто мы трахались прямо на передовой. Что толку, что это не так.

Она посмотрела вниз. — Когда он вернулся после того захвата района... я знаю, дело было не во мне, но я тогда чувствовала себя такой сломанной. Оставленной позади и понимающей, что теперь так будет всегда. А потом он пришёл ко мне и сказал, что всё это время думал обо мне, и... — она пожала плечами. — Все и так считают, что между нами всё было, так что...

Хелена осторожно положила руку ей на плечо. — Всё в порядке. Я могу с этим разобраться. Если срок ранний, я достану ингредиенты или просто использую вивимантию — как ты сама захочешь. Никто ничего не узнает.

— Нет.

Хелена уставилась на Лилу, уверенная, что ослышалась.

Лила глубоко вдохнула и не подняла глаз. — То есть... именно поэтому я и пришла. Я знала, что ты можешь это сделать, но... пока ждала, не могла перестать думать: а каковы были шансы? — Она покачала головой. — Я даже не помню, когда у меня в последний раз был цикл. Годы назад. Я не думала, что вообще могу. Всегда считала, что именно Сорен женится и даст Байардам следующее поколение. А теперь осталась только я.

Хелена не нашла слов.

Лила опустила голову ещё ниже, будто чувствовала её молчаливый осуждающий взгляд. — Скорее всего, оно не удержится. Так что, может, я просто подожду и... побуду с этим немного.

— А если удержится? — спросила Хелена.

Лила не ответила.

Грудь у Хелены сдавило. Ей хотелось сказать, что Лила ведёт себя глупо. Ребёнок — во время войны. Лила, конечно, была не первой, но всё равно это были другие девушки. Лила — алхимик. Воин. Ни то ни другое никак не сочеталось с материнством. Правила были жёсткие.

— Не удержится, — сказала Лила.

— Это не ответ, — резко сказала Хелена. — А если удержится? Ты собираешься вынашивать ребёнка во время войны, когда над тобой уже висит трибунал. После этого тебе уже не быть паладином. И сражаться тебе тоже больше никогда не позволят.

Лила теребила ногти до крови на кутикулах. — Люк теперь уйдёт из боёв и окончательно возьмёт на себя руководство. Ильва слишком стара, чтобы и дальше быть стюардом, а никому другому он не доверяет настолько, чтобы поставить на её место. Говорят, если я сама откажусь от статуса основного паладина, трибунала не будет, Себастьян меня заменит, а меня снова допустят к службе. — Лила глубоко вдохнула. — Мне дадут моё собственное подразделение. Первая женщина.

Но в голосе у Лилы не было ни гордости, ни радости от такого исторического достижения, потому что вернуться в строй, лишившись прежнего звания, да ещё и под этим скандалом, значило войти туда уже навсегда запятнанной. Её репутация и её наследие были испорчены безвозвратно.

— Если бы ты сказала, что я чем-то больна, никто бы не узнал, что я беременна, и если всё сорвётся, я просто вернусь в строй так, будто ничего не было.

— Или ты могла бы уйти из активных боёв и тренировать новобранцев, которым очень пригодился бы твой опыт, — сказала Хелена. — Это не единственные два варианта.

— Я не уйду в отставку. У нас, Байардов, так не делается, — вскинулась Лила. И тут же поморщилась. — Прости. Просто все твердят, что ещё не всё потеряно, но... — она горько хмыкнула. — ...я-то знаю, как это работает. Что будут помнить. И это будет не всё, что я сделала в бою.

И тут Хелена поняла. Беременность меняла саму историю. Она не стирала скандал, но переиначивала его: вместо нарушения обетов, едва не приведшего к катастрофе, получалась история любви.

Принципату уже давно отчаянно нужен был наследник, просто вслух это трудно было называть приоритетом, когда жизнь Люка по всем канонам должна была находиться под божественной защитой, да и сам Люк, по понятным причинам, всегда сопротивлялся идее политического брака — а именно этого хотел Совет.

Наследник Холдфастов мог бы вдохнуть в Сопротивление новую жизнь. Как можно считать войну безнадёжной, если существует столь зримый символ будущего?

Разумеется, Лила предпочла бы именно такую версию собственной истории, а не те варианты, что маячили перед ней сейчас.

Лила всегда казалась неудержимой, но теперь Хелена видела все трещины, которые та так тщательно скрывала. Все желания, которых никогда не позволяла себе иметь.

Хелена кое-что знала об этом.

— Люк узнает?

Лила вдохнула и покачала головой. — Нет. Думаю, это его только отвлечёт. На нём и так слишком много всего, а переход власти будет тяжёлым. Если он узнает, а потом всё закончится ничем... это его сломает — сначала надеяться, а потом потерять.

— А Люк... вообще хочет детей? — осторожно спросила Хелена. Кажется, она никогда не слышала, чтобы Люк говорил о детях. О будущем — да, о конце войны, о путешествиях. Но сама тема Лилы всегда существовала в тени, не произносимая вслух. Хелена знала, но Люк никогда даже ей не признавался в этом прямо.

Лила кивнула. — В ту ночь он говорил о них. О том, что он не такой, как его отец, и не хочет просто выполнять долг. Что хочет семью для себя — не потому, что он Принципат, и не потому, что нужен наследник, а просто потому, что любит кого-то так сильно, что создаёт с ним ребёнка. Вот чем это было бы.

Хелена тяжело сглотнула. Ей всё равно это ненавиделось, но отказать Лиле она не могла. — Мне придётся поговорить с Кроутером и посмотреть, какие вообще есть варианты.

Лицо Лилы тут же скривилось. — Зачем тебе идти к нему? Он ужасен. Люк его терпеть не может.

Хелена отвела взгляд. — Он самый прагматичный выбор. У меня не тот ранг, чтобы кого-то карантинить. Думаю, ты не хочешь, чтобы в это лезли Элейн или Матиас. Остаются Кроутер и Ильва, а на Ильву в последнее время полагаться трудно.

— Ладно, — со вздохом сказала Лила и тут же поморщилась. — Тогда Кроутер.