Алхимизированные

— Я не хочу всегда быть одна, — сказала она. В темноте говорить правду было легче. — Я хочу любить кого-то и не жить в страхе, что, если он узнает, это его погубит. Люди, которые меня любят, всегда умирают. Что бы я ни делала, этого никогда не хватает, чтобы их спасти. Мне приходится любить всех на расстоянии, и я так, так одинока.

Перед глазами всё расплылось, и вдруг тьма отступила, открывая большую комнату с ревущим камином. Обстановка была роскошной. Когда-то городская резиденция Холдфастов выглядела так же: золочёная мебель, мерцающая в отсветах огня.

Здесь было изысканно, но безлично. Ничто не подсказывало, что в этом месте действительно живут.

Она оглянулась: Каин стоял у неё за спиной. Чёрная одежда была обведена оранжевым сиянием камина, и в его почти монохромный облик вплетались золото и тлеющий красный. Эта потусторонняя светимость всё ещё окружала его.

— Ты не обязана быть одна, — сказал он.

Она опустила взгляд, чувствуя, как хочется без оглядки рухнуть в эту фантазию, поверить ему, позволить себе хоть ненадолго почувствовать что-то хорошее и убедить себя, что никому от этого не будет вреда.

Но это была ложь. В голове у неё никогда не бывало достаточно тихо, чтобы просто наслаждаться чем-то и не думать о последствиях.

— Почему? Из-за тебя? — с горечью спросила она и вместо ответа подошла к огню, опускаясь на колени перед камином. Здесь хотя бы нельзя было думать, что она тонет. Она покачала головой. — Мне нельзя позволить себе заботиться о тебе.

Грудь сжало, пальцы непроизвольно стиснулись в кулаки. — Если я стану о тебе заботиться, я не смогу использовать тебя. А ты — единственная моя надежда сохранить в живых всех остальных.

Она вся сжалась, глядя в танцующие языки пламени. Где-то там, в Аутпосте, её настоящее тело лежало на земле, входя в шок и, возможно, просто замерзая насмерть.

— Тогда используй меня, — сказал Каин. Он уже стоял совсем близко. Притянул её к себе и попытался поцеловать.

Она дёрнулась прочь. — Нет! Нет, я не могу. — Она яростно покачала головой. Проснись, Хелена. — Я не хочу так с тобой поступать. Ты этого не... заслуживаешь. Я могу сама о себе позаботиться.

Но он не отпустил.

— Тебе не обязательно отталкивать меня, чтобы защитить, — сказал он тем жёстким, знакомым голосом. — Я выдержу. Ты можешь перестать быть одинокой. Я ничего не перепутаю. Я знаю, что тебе просто нужен кто-то рядом.

Она стала искать глазами дверь. Выход.

Но он всё равно не отпускал. — Хелена...

Она замерла, услышав своё имя.

— Я тоже один, — сказал он.

К горлу подступил ком, сердце заколотилось. — Но я не хочу причинить тебе боль, ты не заслуживаешь...

Он поцеловал её, заглушив все возражения. И когда он притянул её в объятия, она уже не сопротивлялась. Жар камина отступил, пока не остался только его жар, его тёплые губы у неё на губах, его руки, держащие её лицо. А потом под спиной оказалась мягкость кровати, подушки и простыни, и она потянула его ближе, пальцы нащупали пуговицы его сюртука и начали расстёгивать, но он поймал её руки и удержал их у себя на груди, а сам чуть отстранился. Повернул её лицо к свету.

Она смотрела на него затуманенным взглядом, пока он прикладывал тыльную сторону ладони к её лбу и укрывал её так, будто она болела и за ней нужно было ухаживать.

Когда она попыталась сесть, он опустился рядом и позволил ей прижаться к нему, спрятав лицо у него на груди.

— Некромантия не... возвращает человека назад, — сказал он, — но в ту минуту это трудно помнить. Когда речь о том, кого ты знаешь, когда ты чувствуешь весь размах утраты, инстинкт подсказывает, что и цена за возвращение должна быть такой же огромной. То, что ты сделала с Байардом, — ты вложила часть себя в его реанимацию. При иных обстоятельствах ты смогла бы это обратить, отвязать себя от него, но когда его уничтожили, он унёс всё это с собой.

Повисла пауза.

— Ты восстановишься, но шрам останется. Тебе просто нужно держаться за реальность, пока разум сам не научится туда не проваливаться. Для тебя удача в том, что анимантия должна в этом помочь.

— С тобой такое бывало?

С минуту он молчал. — Нечто похожее однажды было. Но очень давно.

Хелена ещё теснее свернулась возле него, вслушиваясь в биение его сердца.

Он был жив. Она сумела сохранить ему жизнь. Она нашла его руку, подтянула ближе к своему подбородку, сжала обеими ладонями, провела пальцами по выступам костяшек, переплела с ним пальцы. Просто держалась.

Она подняла голову, чтобы посмотреть на него.

Он не шевельнулся. Даже когда она отпустила его руку и потянулась к его лицу. Даже когда придвинулась ближе настолько, чтобы коснуться губами его щеки. Пальцы скользнули по линии скул, и она поцеловала его в висок, в лоб. Потом, уже робко, потянула к себе и поцеловала в губы.

На ощупь он был огнём.

Она целовала его медленно, пока его руки не скользнули ей на спину и он не ответил.

Она уже не знала, это она цепляется за него или, наоборот, отпускает всё остальное.

Первым делом его пальцы нашли шпильки у неё в волосах. Косы тяжело упали ей на спину, а его пальцы прошли сквозь них, распуская волосы до конца. Рука запуталась в них, пока он снова её целовал.

Поцелуи были медленными. Не жадными, не торопливыми, не виноватыми, но всё равно отчаянными, потому что он всегда приводил её к отчаянию.

Она целовала его так, как давно хотела. Так, как втайне мечтала.

Ей можно было это получить.

Хотя бы раз.

Из неё вырвался тихий, надломленный всхлип. Он замер, но она вцепилась сильнее, не давая ему отстраниться.

— Я хотела, чтобы это было именно так, — призналась она. — С тобой. Я хотела, чтобы с тобой это было вот так.

Он замер совсем.

— Прости. Прости, что тогда всё было не так, — наконец сказал он и притянул её ближе.

А был ли он когда-нибудь таким на самом деле? Ей иногда казалось, что она уже не знает, сколько из той пьяной памяти о поцелуе с ним было правдой, а сколько она выдумала, чтобы было что прокручивать в голове, когда в жизни становилось слишком пусто и не хватало нежности.

— Не важно, — сказала она, устраивая голову у него на плече.

— Важно. Позволь мне дать тебе это сейчас. — Он поднял её лицо и снова поцеловал. Медленно, сосредоточенно.

Издали он был как звезда — ледяной, ослепительный, весь из сияния, — но стоило преодолеть расстояние, и его тепло оказывалось бесконечным.