Алхимизированные

— Сорен, маме нужна фотография тебя с папой. — Лила стащила неохотного Сорена с подлокотника и утащила в соседнюю комнату.

Хелена смотрела им вслед и чувствовала, будто ей сдавливают грудь. Кулаки у неё были сжаты так сильно, что кожа перчаток впилась в костяшки.

— Ты о своём отце думаешь? — тихо спросил Люк.

До этого она о нём не думала, но, возможно, именно в этом и была беда. Ей следовало бы чаще думать обо всех мёртвых, чья общая черта заключалась в том, что когда-то их жизни пересеклись с её жизнью.

Проклятием ли была вивимантия или нет, но всё больше ей казалось, что проклятие — это она сама.

— Хел, что случилось? — Люк коснулся её руки.

Она посмотрела на него и поняла, что её вынуждают выбирать. Люк или Каин? Спасти она могла только одного. Выбирать следовало Люка, но мысль об этом разрывала её изнутри.

— Мне нужно идти. — Она начала подниматься.

— Нет, не нужно. — Он взял её за руку. — Ты всё время так говоришь, но в этот раз я не уступлю. Останься с нами.

И улыбнулся той самой умоляюще-дразнящей улыбкой.

У Люка всегда был страшный талант не отступать. С самого начала — с того дня, когда он нашёл её плачущей после первой лекции, потому что преподаватель говорил на густом северном диалекте, слишком быстро, и она едва вообще понимала половину сказанного.

В тот день он вытянул из неё всё в пыльном углу библиотеки. А уже через неделю преподаватель заговорил медленнее и стал выписывать все ключевые термины на доске, чтобы Хелена могла спокойно переписать их и потом посмотреть значения. С тех пор присутствие Люка в её жизни всегда ощущалось как маленькое чудо.

Ему не было ни одной причины стараться ради неё, но он стал. А потом не перестал. В первый же день просто выбрал её и решил, что именно с ней хочет дружить. И если ради этого приходилось сидеть часами в библиотеке, пока она делает домашнее задание, хотя сам он терпеть не мог домашние задания, — значит, так и будет.

Она не могла представить себе свои институтские годы без него. Это было бы как представить мир, в котором нет солнца.

— Ну же, что случилось? — спросил он, наклоняясь так, что их головы почти соприкоснулись.

Всё. Всё было не так и останется не так навсегда, и они не виноваты, но расплачиваются именно они. Сказать ему это она не могла. Это было бы слишком жестоко — отнять у него всё сразу, разоблачить ложь, из которой состояла вся его жизнь, когда у него и так почти ничего больше не осталось.

— Все вокруг такие счастливые, — сказала она наконец. — И это меня пугает.

Он медленно кивнул, и тревога у него на лице сменилась пониманием. — Знаю, трудно поверить, что всё скоро может закончиться. Нереально как-то. — Он легко толкнул её плечом. — Поэтому так важно, чтобы рядом были люди, которые тебя заземляют. — Он посмотрел в соседнюю комнату, где Лила и Сорен уже стояли на коленях рядом с отцом, пока Рея их снимала. — Когда всё кажется невозможным, мне помогает думать о том, что меня ждёт дальше.

У Хелены сжалось сердце; она пыталась угадать, какую именно фантазию Люк придумал себе, чтобы продолжать вставать по утрам.

Когда она ничего не ответила, он улыбнулся ей краешком рта. — Мы наконец-то поедем в наше путешествие. Когда всё кончится и устаканится, Ильва ещё немного справится сама. Это будет не то большое путешествие, о котором мы когда-то говорили, но если дождаться Затишья, можно сесть на быстрый корабль до Этраса и хотя бы неделю пробыть там до возвращения приливов. Я всегда хотел увидеть затерянные города. Твоя карта всё ещё висит у меня на стене.

— Этого не будет, Люк, — тихо сказала она. Даже если он и должен продолжать верить в эту ложь, сама она больше не могла быть её частью. Не могла жить как реквизит в этом обмане.

— Что?

Она опустила взгляд на свои руки в перчатках, пока пустота выедала ей лёгкие.

Она тяжело сглотнула. — Когда всё закончится, я не хочу, чтобы ты и дальше считал нас друзьями. Так будет лучше для нас обоих.

— Почему? — На лице у него был чистый ужас.

— Потому что я больше не твой друг. Твоя подруга Хелена Марино умерла в полевом госпитале шесть лет назад. Её больше нет. Я хочу, чтобы ты её отпустил.

Но Люк не отпустил. Он снова поймал её руку. Лицо его было разбито, и он был так красив.

Даже в самой глубине зимы он всё равно казался очерченным солнечным светом. Божественными они были или нет, у Холдфастов было лицо людей, рождённых для того, чтобы быть высеченными в мраморе. Как солнце, предназначенное для вечности.

Хелена же не была ни планетой, ни каким-нибудь небесным телом. Она была просто человеком, намертво прикованным к настоящему, к краткости существования, и чувствовала, как у неё заканчивается время.

— Нет. Я тебя не отпущу, — сказал он. — Не могу. Хел, просто скажи, что не так, и я это исправлю. Ты и я — мы друзья навсегда.

Она вырвала руку и покачала головой.

Всё, что Люк знал, — это Паладия, алхимия и Вечное Пламя с его идеалами очищающего огня, испытаний и жертвы, с его верой в чистоту страдания. В то, что когда-нибудь всё это обязательно окажется не напрасно — если не в этой жизни, то в следующей.

Может быть, если бы Хелена сама была на передовой, она тоже сумела бы во всё это верить. Но последние шесть лет она каждый день наблюдала смерть. Жила в послевкусии каждой битвы, дышала разрушением, пока почти не захлебнулась в нём. Никто и ничто не убедило бы её, что из страданий такого масштаба может родиться что-то благородное или очищающее. Что вообще существует награда, которая бы это оправдала.

И заставлять людей добровольно принимать такую ложь — жестокость. Но как сказать это Люку? Как произнести вслух, что ничего из этого никогда не значило? Что чудеса, в которые он верит, — всего лишь ловкие фокусы, оплаченные предательством? Она не могла.

— Если я когда-то и была твоим другом, отпусти меня сейчас. — Она резко выдернула руку и выбежала из дома.

Сердце у неё колотилось так сильно, что болело. Кровь стучала в ушах, заглушая даже ветер, а холод резал щёки.

С неба медленно падали снежинки, закручиваясь над улицей.

Она остановилась и подняла голову.

Снег на солнцестояние считался к удаче. Знак того, что самая долгая ночь светлеет.

Она стояла и смотрела, как он ложится на землю, пока руки и ноги совсем не онемели от холода. Ей хотелось остаться там и замёрзнуть насмерть. Она читала, что это лёгкая смерть — будто просто засыпаешь.