Алхимизированные

Ей хотелось опьянеть как можно скорее. Она шевельнула пальцами и своим резонансом ощупала собственное тело, заставляя пищеварение чуть быстрее впитывать алкоголь, вгоняя его в кровь раньше, чем она сделает что-нибудь вроде того, чтобы разбить о голову Феррона все бутылки до единой.

Она закрыла глаза, тяжело провалившись в тёплое, расплывчатое облегчение.

Она редко пила, и теперь отлично вспомнила почему. Так было куда лучше, чем чувствовать себя так, как она чувствовала себя обычно: обнажённым нервом.

Она сжала стакан в руке и налила ещё.

— Думаю, хватит, — сказал Феррон у неё за спиной. — Насколько мне известно, твоя печень не регенерирует.

Она и так собиралась долить совсем чуть-чуть, но, услышав это, перевернула бутылку, выливая всё до последней капли в стакан. Часть плеснула через край, пролившись на ковёр.

— Да пошёл ты.

— Надо же, я не знал, что ты умеешь ругаться. — В голосе его звучало веселье.

Челюсть у неё сжалась, и она послала его к чёрту ещё на трёх языках.

Он приподнял бровь. — И я теперь должен воспринимать тебя серьёзнее?

— Ненавижу тебя.

Он натужно усмехнулся. — Я в курсе.

Она опустила взгляд в стакан. Ей хотелось уйти — она устала, вся дрожала и окончательно потеряла почву под ногами, — но дверь снова была закрыта. Феррон явно не собирался её отпускать. Она отошла к дивану и свернулась клубком на самом дальнем его краю, так далеко от него, как только могла.

— Ненавижу тебя, — повторила она.

— Я тебя тоже.

Алкоголь развязал ей язык. — Эта война — твоя вина. Все, кто умер. Это на твоей совести. А теперь из-за тебя у меня не останется ничего, даже когда всё закончится.

— Я должен из-за этого страдать? Ты правда думаешь, что испортить тебе жизнь — худшее, что я когда-либо делал?

Она отвернулась.

— Когда ты поняла, что ты вивимант?

Она была ещё недостаточно пьяна для такого разговора. Сделала ещё глоток. Завтра её будет рвать от похмелья.

— Надо было задуматься об этом раньше, да?

Она ничего не ответила, и он продолжил:

— Вивимантия часто проявляется поздно. В середине или ближе к концу взрослой жизни. У молодых она обычно возникает как реакция на травматическое событие. Ты не удивилась тому, что сделала с теми тварями, а значит, это был не первый раз. Так что же это было? Что тебя так взорвало?

Хелена запрокинула голову и уставилась в потолок. Внутри всё становилось мягким, когда она была так пьяна.

— В начале мы думали, что война будет идти по обычным правилам. Мы устроили полевые госпитали, чтобы людям не приходилось пробираться через боевые зоны до настоящей больницы.

— Резни.

Она кивнула.

Резня в госпиталях стала первым по-настоящему крупным зверством этой войны. Убийство принципата Аполло было ужасным, но именно после резни всё стало безвозвратно реальным.

Бессмертные не подчинялись никаким правилам. Это не была «честная» война. Морроу хотел, чтобы люди либо боялись, либо умирали.

Совет гильдий оправдывал нападения тем, что госпитали якобы содержались Вечным Пламенем как прикрытие для военных баз, и соседние страны проглотили эту ложь — потому что так было проще, чем вмешиваться в паладийский конфликт.

— Мой отец был хирургом из Кхема. Здесь, в Паладии, ручная хирургия считалась устаревшей, так что с работой у него не сложилось. — Хелена тяжело сглотнула, глядя через комнату. — Когда началась война, он хотел вернуться в Этрас, но я пообещала Люку, что останусь. А раз я не уехала, то и он тоже. Сопротивление как раз разворачивало полевые госпитали. Это была моя идея — устроить туда его. Я думала, там он будет в безопасности, и если люди увидят, какой он талантливый, то потом, после войны, у него появятся возможности...

Она снова отпила. Комната слегка качнулась.

— Я собиралась стать боевым медиком, так что во время подготовки волонтёрила в госпитале. В тот день мы думали, что это яд. К нам начали везти людей с лихорадкой. Мы не могли сбить температуру. Один всё становился всё горячее и горячее и кричал: «Уберите его» — а потом стал буйным. Отец послал меня за кем-то, и когда я вернулась, пациент уже умер. Они пытались установить причину смерти, и тут он вдруг сел. — Она икнула. — Мы знали, что Бессмертные регенерируют, но о личах тогда ещё не знали.

Голос её стал почти шёпотом.

— Они заблокировали двери и начали убивать и оживлять всех подряд. А созданные ими некротраллы помогали убивать ещё быстрее. — Она сглотнула. — Госпиталь не был к этому готов. Мой отец... он никогда... он только слышал о некротраллах. А тут были его коллеги. Пациенты. Я говорила ему, что это уже не люди, но он всё равно не стал сопротивляться, когда они его схватили.

Она подняла руку и на миг прижала ладонь к горлу, пальцами нащупывая тонкий шрам чуть ниже левого уха, уходивший к самой шее.

— Он был таким мягким. У него был глубокий голос, он гудел у тебя в груди, когда он тебя обнимал. Он никогда не сделал бы мне больно...

— В отчётах сказано, что выживших не было. — Голос Феррона доносился словно издалека.

— Меня нашли не сразу, — глухо сказала она.

Она сильнее сжала стакан. — Все полевые госпитали. В один день. Они убили всех: сиделок, врачей, хирургов, всех пациентов. И тогда мы узнали о личах. И о том, кем оказалась я.

— Мне говорили, что личи, которых отправили в госпитали, были неудачным экспериментом, — тихо сказал Феррон. — Морроу и Беннет проверяли, смогут ли Бессмертные, если поместить талисманы внутрь других живых тел, захватывать их и при этом оставаться живыми. Но тела-носители всегда впадали в шок.

— Понятно, — только и смогла выговорить Хелена. Опьянение уже полноценно ударило по ней; даже строить фразы становилось трудно. Но она всё же заставила себя продолжить, и перед глазами всплыло лицо Геттлих. — А ты знаешь, над чем они работают сейчас?

Глаза его сузились. — Почти ничего, кроме слухов, я сейчас не слышу. А что?

Она отвела взгляд. — Да так. Ничего.

— А почему из тебя сделали именно целительницу?

Она моргнула. — Исцеление — эффективно. То, что обычно требует недель или месяцев, с вивимантией можно исправить за минуты или часы. Им нужен был кто-то, кто сможет спасать людей.

Феррон презрительно хмыкнул.