Мельница-2

— Любимов — антисоветчик. Он в восемьдесят третьем году выедет в Лондон чтобы поставить «Преступление и наказание» Достоевского и там останется. Да ещё станет советскую цензуру, мешавшую его постановкам. Неделей позже Любимов заявит, что ему угрожали физическим насилием представители советского посольства, в связи с чем он обратился за помощью в британское министерство иностранных дел. Он будет утверждать, что не хочет оставаться на Западе, несмотря на уговоры жены, но отказался от требований СССР вернуться к работе в Москве и сначала поставит оперу Вагнера «Тристан и Изольда» в Болонье, потом отправится на лечение в Милан, после чего продолжит свою работу в Италии и Англии. Нормально?

Высоцкий смотрел на меня приоткрыв рот, по том закрыл его, сглотнув слюну.

— Ты это серьёзно?

— Куда уж серьёзнее, — сказал я.

— Откуда ты это знаешь?

— Считайте, что я прилетел из будущего, — сказал я.

— Из далёкого?

— Из двадцатых годов третьего тысячелетия.

— Ничего себе!

Владимир Семёнович повернулся к Ирине.

— Это он серьёзно?

Она пожала плечами.

— Похоже на то.

Он повернулся ко мне.

— Значит, Любимов плох?

Я улыбнулся.

— А Моне плох? А Шагал?

— Моне — не экспрессионист, а импрессионист, — возразила Ирина Юрьевна.

— Да, знаю я, — отмахнулся я. — Но по мне, и в импрессионизме есть экспрессионизм. Ведь импрессионист, что-то такое увидел в природе, чего другие не видят. А может этого и нет вовсе. Может это художнику навеяло. А экспрессионисты — это вообще, прошу прощения, жопа. А ведь у них куча почитателей. Так и у Любимова. А за границей его поддержат в пику Советскому Союзу. Лучшие площадки будут отдавать. И его не будут лишать советского гражданства аж до…

Я чуть было не сказал: «до самой смерти Андропова».

— До восемьдесят четвёртого года. А он, прошу прощения, паразит, будет строить из себя обиженного изгоя и пользоваться всеми этими, хм, «ништяками». Он проживет до восьмидесяти девяти лет. Между прочим. Нервы у него, как стальные канаты, а у вас, Владимир Семёнович, нет. Не стальные канаты у вас нервы, а тонкие струны.

Высоцкий взялся за грудь, где находится сердце. Я взял его за руку. Через минуту отпустило его, а через десять минут — меня.

— Да-а-а… Поговорили, — сказала Ирина Юрьевна.

Больше мы не заходили в наших разговорах так далеко. Немного поговорили о творчестве Булата Окуджавы. Я сказал, что очень люблю его песни, сам играю на гитаре и пою несколько из них.

— Ты играешь на гитаре? Здорово! Что поёшь?

— Не клонись головушка, бери шинель, благородие, нам нужна победа, давайте понимать, не бродяги, пулями пробито днище котелка…

— Много, — покачал головой Высоцкий. — Споёшь потом?

— Спою, — кивнул я.

И вот мы во Владивостоке.

Я ещё из Москвы позвонил родителям и сообщил, что задерживаюсь. Поедем, де, с Владимиром Семёновичем на рыбалку на речку. Не соврал, в общем. Походные мои вещи лежали в гараже, а ключ от гаража лежал в укромном месте рядом с ним. Вот мы и забрали рюкзак из гаража, не заезжая ко мне домой.