Страница 6 из 82
Самбисты так, как отпрыгнул я не делают. Чаще они убирают ту ногу, на которую охотился соперник, если это одна нога. Мой так и дделал, пытаясь другой рукой схватить за пояс спереди. После того, как я убрал бы ногу, он, попытался бы перейти на другуб ногу. А если бы не получилось и это, завладев поясом захватил бы мой рукав и попытался сделать подхват. Я не дал ему никаких шансов.
Парень поднимаясь с интересом посмотрел на меня и одобрительно показал большой палец, и это была его стратегическая ошибка. У меня не было времени на «вытанцовку». Перехватив его руку и зацепившись за отворот, я поднырнул головой ему между ног, одновременно вскинув правое колено, которое упёрлось парню в живот. Он кувыркнулся вперёд через голову и вскоре сдался, не выдержав болевого приёма на локоть правой руки.
Зрители взревели. Парень, удивлённо поглядывая на меня, потирал локоть.
— Я, вообще-то, выиграл полноценный чемпионат РСФСР в том году, — сказал он, пожимая мне руку.
— Спасибо за поединок, — сказал я, не выходя из состояния сосредоточения.
Второй соперник был чуть постарше первого и, тоже будучи явным «вольником», сразу полез в ноги, но сначала подкрался ближе и даже взял захват за правый рукав, который я ему отдал намеренно. Когда он упал на одно колено и попробовал зацепить мою пятку правой ноги, я сделал ею «циркуль, и потянув соперника за собой, перевёл его в положение 'животом вниз». Одновременно я захватил его предплечье и придавил плечо к «ковру». Проведя, таим образом чистейший «иккё»
[1]
.
Соперник лежал на животе с отставленной в сторону выпрямленной правой рукой, не мог пошевелиться, хотя и пытался дёргаться ногами и телом. Потом я чуть-чуть приподнял от ковра его предплечье и он захлопал левой ладонью по ковру.
Публика взревела. Послышались возгласы: «Что это было? Что случилось? Что он сделал? Почему Иван сдался?»
— Что это был за приём? — спросил, подходя ближе и хмурясь, Ефрем.
— Болевой на локоть, — сказал я спокойно, не выходя из состояния сосредоточения. — Давай дальше, Ефрем Александрович. Разбор приёмов я проведу позже.
Тот вздёрнул мою руку верх, а соперник, парень лет тридцати, буркнув: «Так не честно», ушёл с ковра.
Следующий соперник попытался сделать мне «плечо с колена» и сделал, но я, оперевшись одной рукой на ковёр, сделал переворот и упал на колени. Но тут же перевернул его на спину, удержал со стороны головы и перешёл на мой любимый «Кимура» узел плеча вовнутрь.
Вспомнив про «Кимура», четвёртому сопернику я сделал этот болевой перейдя на него прямо со стойки используя «подсад». Они все, как специально, шли мне в ноги отдавали спину и наклонялись вперёд. Ну, как этим не воспользоваться?
— Ты очень необычно борешься, — сказал Ефрем. — Так у тебя и соперников скоро не станет. Уже двое отказались.
— Давай следующего, Ефрем Александрович, — попросил я, и тот только крякнул, не у видев в моём взгляде ничего. Вернее, увидев в них пустоту. Я знал, как страшно выгляжу со стороны. Если сейчас всмотреться в мои глаза, то может показаться, что я нахожусь под воздействием спецпрепаратов. Сам я их, само собой не видел, но коллеги и друзья, видевшие меня «за работой» рассказывали.
В таком состоянии я не боролся и не дрался, а просто реагировал на ситуацию используя движения противника для достижения цели. Нет, я не отключался от реальности. Соперников было много и их тактика боя разнилась. Получалось, что я сражаюсь с несколькими соперниками сразу. Ведь и в реальном бою против группы, всех одновременно не победить. Приходиться «выбивать» по одному, выстраивая в очередь.
Это я, конечно, утрирую, но принцип был именно такой. Концентрация должна быть максимальной и постоянной до последнего «живого» соперника. А в этом мире у меня уже происходили поединки с несколькими соперниками. И дружки Рошкаля и Варёнчика оттого и убежали от меня, что в раскрывшейся в моих глазах бездне они увидели что-то, что им не понравилось. Мне потом сам Варёнчик на сборах это сказал, когда решил со мной помириться. Да и сам он был весьма впечатлён случившимся. Как и Женя Рошкаль, кстати. Тот вообще сказал сакраментальную фразу, что обычно говорят пацаны: «Да, он, просто псих! Ну его на хер! Он же и убить может!».
Вот и сейчас я стоял на ковре, ожидая соперников, а их, почкму-то больше не было. И тут я услышал, как кто-то сказал:
— Да, он белый шаман!
И наступила тишина.
Я стоял, отрешённый от всего окружающего, но всё видел и всё слышал, словно сквозь фильтры, очень чётко и, вроде как всё сразу одновременно. Как стрекоза своим шестьюдесятью тысячами шестигранных омматидиев-фасеток.
— Мне бы ещё столько рук и ног, — подумал я, вычленяя среди зрителей того, кто произнёс эти слова и вглядываясь в него.
Это был старый сухощавый нанаец, стоящий немного особняком. То есть, все аборигены так или иначе друг с другом соприкасались, а этого все сторонились. Сторонились, но сейчас смотрели на него. И смотрели очень серьёзно. Как я понял, что он нанаец, а не удэгеец? Да фиг знает! Понял и всё.
— Сам шаман, — подумал я. — А раз шаман — значит Дункай. Фамилия у него такая. Потомственные они шаманы.
Это я уже знал из своей прошлой жизни. Знал я Ивана Дункая и его сына Василия. А это, наверное, их отец и дед, который тоже Василий. Иван Дункай Васильевичем был, ага.
— А дед — Ивановичем, наверное, — подумал я. — Василий Иванович Дункай, значит, хе-хе…
Я посмотрел на шамана и наши взгляды скрестились. Хотя повёрнут я был в сторону от трибун и взор держал перед собой, сконцентрировавшись на ковре, но я понял, что взгляд мой шаман «увидел».
Дункай показал на меня пальцем и повторил:
— Это белый шаман.
Причём, я знал, что «белый» это не означало — светлый или добрый. В шаманизме нет таких понятий. Белый — значит светлокожий и, главное, голубоглазый. Зря некоторые навешивают «шаманизм» только лишь на «монголоидов». Шаманы были у всех расс. Может назывались по своему, но были, да. И шаманы сильно отличались от знахарей и ведунов. Те использовали «силу» для себя, а шаманы защищали племя, в чём давали обещание во время инициации.
Зрители вдруг, как по команде, зашевелились и стали расходиться. Я посмотрел на Ефрема.
— Что произошло? — спросил я.
Тот смотрел на меня разочарованно.
— Что произошло, — повторил я.
Ефрем подошёл чуть ближе.
— Почему ты не сказал, что ты — шаман? — спросил он.
— А я шаман? — спросил я.
— Василий сказал, что ты шаман. А Василий знает, что говорит. Он сам шаман.