Страница 21 из 143
И все же разговор нельзя было откладывать. Надев пальто, перчатки и шляпу, он отправился из дома.
– Итак, Пинкни, тебе, наверное, придется продать Карлингтон. Я мог бы посоветовать тебе продать невозделанные земли на реке Уоппу, но это приведет к слишком большим расходам, чтобы оплатить налог на продажу отцовского наследства, и через несколько месяцев ты разоришься. Если ты хочешь поддерживать в хорошем состоянии дом на Митинг-стрит, не следует стремиться удержать плантацию. У тебя нет ни денег, чтобы платить ренту, ни зерна, которое ты мог бы продать. Многие оказались в подобном положении. Некоторые продали дом в городе и сделали ставку на плантацию. Но это люди с меньшей ответственностью…
– И с двумя руками.
– Я понимаю твои чувства, сынок, поверь мне. Я помню Карлингтон. Это рай. Но это не место для одинокого мужчины с двумя женщинами, которые с трудом выносят друг друга, и детьми, которым нужна школа. Я бы, например, не решился уединиться с Джулией Эшли даже в Эдеме.
Пинкни был поражен. Его реакция не осталась незамеченной. Джошуа Энсон улыбнулся:
– Ты уже не мальчик, Пинкни. И должен понимать, что порой джентльмены не вполне по-джентльменски думают о дамах. И даже допускают между собой подобные разговоры. Во всем Карлингтоне не сыщется более трех человек, которые не боятся Джулию Эшли. Признаюсь, я не принадлежу к их числу.
Все в порядке. Мальчик уже улыбается. Джошуа Энсон поднялся:
– Вот и все, собственно говоря. Теперь я иду домой. Пинкни прокашлялся:
– Я еще кое-что хотел уточнить, дядя Джошуа. Насчет нас с Лавинией.
Мистер Энсон медленно опустился на стул. Ему не хотелось говорить о Лавинии, не хотелось даже думать о дочери, когда он вспомнил нечаянно подслушанный разговор. Слова девушки обличали жестокость, которая скрывалась за приятной улыбкой и непосредственностью поступков. Он любил дочь, это была его плоть и кровь, но девушка оказалась бессердечной, и ему не хотелось, чтобы Пинкни стал ее жертвой. Ведь он любил ее. Джошуа заставил себя сосредоточиться на том, что говорит. Пинкни.
– Вы знаете, в каком я состоянии, дядя Джошуа. Не знаю, сумею ли я заботиться о ней. Но я хочу честно зарабатывать деньги и верю, что мне это удастся. Я предлагал Лавинии расторгнуть помолвку, но она отказалась. Если вы позволите, сэр, мы будем ждать. В конце концов, мы еще молоды.
– Да, – ответил Джошуа Энсон, – у вас все лучшие годы впереди.
Джошуа раздумывал. Сейчас подходящий случай сказать Пинкни, что он не может жениться на Лавинии. Позволить ему ждать было бы бесчестно. Но как это сказать? Только что он заявил мальчику, что необходимо расстаться с землей, на которой Трэдды жили более двухсот лет. Не жестоко ли нанести еще один удар?
К тому же он нужен мальчику – неважно, сознает это Пинкни или нет. Как крестный отец, готовый заменить родного. Если он запретит брак, не объяснив истинной причины, Пинкни пошатнется и отвергнет его помощь. Будет поставлена под удар их дружба, а ведь мальчику теперь так необходимы друзья.
Скажи ему, настаивала совесть, ты не имеешь права молчать. Помолвка должна быть расторгнута.
Только не теперь, возражало сердце. Пинкни прав: они еще молоды и могут подождать. Позже все будет проще. Когда мальчик не будет таким исхудавшим и усталым и легче станет бремя лежащей на нем ответственности.
Молчание Энсона затянулось. Пинкни смотрел на него с отчаянием. Это убедило Джошуа – не теперь.
– Прости меня, Пинкни. Я уже позабыл, каким был сам в твои годы. Ни за какие сокровища мира я бы не согласился снова стать молодым. Слишком накладно. Конечно, вы получите мое благословение. При том только условии, что согласны ждать, пока я не разрешу ваш брак.
Пинкни протянул ему руку:
– Спасибо, дядя Джошуа. Мистер Энсон порывисто пожал ее.
– Спасибо, – повторил Пинкни. Он улыбнулся, будто мальчишка: – Еще несколько слов, дядя Джошуа. Я надеюсь, что мне удастся удержать и Карлингтон. Уж как-нибудь изловчусь.
Мистер Энсон рассмеялся:
– Да, дружище, только ты на такое способен. Что ж, я готов тебе помочь.
Джошуа Энсон пересек Митинг-стрит. К его удивлению, двое патрульных откозыряли ему. Господи, а ведь мальчик действительно способен на многое! Утешительно было мечтать о том, каким замечательным зятем стал бы Пинкни Трэдд и какие славные были бы у Джошуа внуки – с огненно-рыжими волосами и неугасающим боевым духом.
Вздохнув, Джошуа вошел в дом своего сына. Нежные голоса дочери и невестки донеслись до него с галереи второго этажа. Плечи старого юриста опустились. Голоса звучали мелодично, будто первые трели еще сонных птиц, напоминая довоенную жизнь. Вот почему Джошуа молча сидел в темноте, в полудреме вдыхая аромат лунно-белых, восковых цветов магнолии. Конечно, ему следовало как-то показать, что он тут. Но вместо этого Джошуа с наслаждением слушал юные голоса, сливавшиеся с ароматом цветов. И вдруг до него дошел смысл того, что он слышит:
– Не может быть, чтобы ты так считала, Лавиния.
– Но это так. Если бы Майкл Джонсон посмотрел на меня, я бы тут же бросила Пинкни. Но Майкл не замечает никого, кроме Сары Лесли. Боюсь, я так и останусь с Пинкни.
Люси возражала, но Лавиния была непреклонна:
– Я вижу их на каждом вечере. Все, кто остался жив, уже вернулись. Какие они усталые, изможденные. Мало кто не изувечен. Один Майкл Джонсон выглядит более или менее прилично. Жаль, папа не пошлет меня в Саратогу или Нью-Порт, чтобы я могла найти себе богатого мужа. Приходится оставаться при том, что есть. Но в моем доме не будет места ни для этого оборванца Джо, ни для старого пугала мисс Эшли. Чужие дети мне тоже ни к чему. Хватит с меня и своих. Но кузина Мэри пусть остается, она меня обожает.
10
К концу июня жизнь стала возвращаться в свои берега. Годы неразберихи миновали. Город вернулся к прежнему ритму, к приволью благодатного климата. Рано утром в спальни чарлстонцев доносились с залива глухие, низкие звуки. Это лодочники-негры трубили в раковины, дабы избежать столкновения в предрассветном полумраке. Чарлстонцы ворочались в постелях, но не пробуждались. Вставало солнце, касаясь первыми лучами верхушек мачт и заливая паруса чистой розовой краской. Лодки были нагружены корзинами с овощами, рыбой, устрицами, крабами и цветами, на лепестках которых сверкала роса. Торговцы везли на рынок изобильные дары острова Джеймс. Стояло лето, и природе было все равно, кто теперь хозяин острова.
В пять часов открывался рынок. Чернокожие слуги и повара, еще сонные, приходили с корзинами из пальметто. Перед ними высились пестрые горы товара, разложенного на длинных столах под крытыми арками. На рынке не только продают и покупают, но и общаются. Протяжные носовые гласные и тяжело акцентированные слоги гуллаха, смех, крики сливались в музыку, невнятную для постороннего слушателя, но опьяняющую участников купли-продажи. На гребне стены стаями топтались гриф-индейки, то складывая, то расправляя широкие, как паруса, крылья. В старом городе птицы неизменно кружились над свалками; в семь часов, после закрытия рынка, они набрасывались на кучи мусора.
Птиц было меньше обычного. Расточительное изобилие времен плантаций миновало. Непроданный товар не выбрасывали на свалку. Чернокожие посредники с повозками, запряженными мулами, объезжали город. По улицам шагали пешие торговцы, толкая перед собой ручные тачки с креветками, привезенными по розовеющим волнам океана из-за гряды островов. В свежем утреннем воздухе поскрипывали колеса, и сквозь раскрытые окна доносились певучие возгласы:
– Покупайте свежие овощи!.. Кому земляники!.. Крабы!..
Но вскоре окна закрывали и опускали ставни, чтобы удержать в домах прохладный ночной воздух. Солнце вставало над городом и шествовало по невообразимо синему субтропическому небу. Открывались окна только к вечеру, когда с моря начинал дуть юго-западный бриз, навевая пахнущую солью прохладу. Дома, окруженные садами, были развернуты под углом к нему. Ветер был благословением для города и его же повелителем. Он веял в мирные и военные дни, в эпоху преуспеяния и в годину бедствий. Ветер определил место поселения первых горожан, от него зависел образ жизни их потомков. Он убаюкивал чарлстонцев в комнатах с высокими потолками и гнал парусники к докам, порой благодушно покачивая, чтобы показать свою власть.