Нежная ночь Ривьеры

Прощай, надежда человечества!

(Ривьера, 1925–1928 годы)

Мэрфи приехали рано утром в порт Ниццы: капитан одного из судов должен был передать Джеральду его эскизы декораций с замечаниями Дягилева. Новоявленный художник, получивший заказ на оформление балета, не хотел ждать ни одной лишней минуты. Даже по трапу Джеральд не зашел, а взлетел, зажав под мышкой свою вечную трость.

Сара осталась на причале, глядя на море. Оно было еще сонным, тихим, улыбчивым, как только что открывший глаза ребенок. Над застывшей зеркальной гладью неслышно парили чайки: в такую рань им было лень махать крыльями и истошно орать.

Все вокруг было жемчужно-нежным, дрожаще-неясным, даже рыбацкая лодочка вдали казалась зыбким миражом. Сара подумала, что эта безмятежная бледность еще не проснувшегося Лазурного Берега и есть лучшая часть дня.

Как вдруг сзади раздался мощный басовый крик:

— Месье, месье! С обезьяной на наше судно нельзя!

Сара оглянулась: на пароход у другого края причальной стенки шла погрузка, перед трапом волновалась пестрая толпа с чемоданами. А грузный помощник капитана в белоснежной форме преградил проход невысокому мужчине в смешном берете.

— Но я узнавал – с животными можно! Я заплатил за билет! – негодовал тот.

— Животные – это кошечки. Собачки. Иногда – канарейки. Один раз была морская свинка. Но огромная обезьяна?! Нет, я не могу вас пустить! А если она вырвется из клетки и покусает пассажиров?!

— Она не кусается! И я не могу ехать без нее! Позовите капитана!

Негодующий пассажир показался Саре смутно знакомым. Он повернулся в профиль, и она узнала: это же тот носатый ученый из клиники Воронова. Как его зовут, кажется, Леон? Рядом с ним стояла клетка с большой обезьяной. Сара вгляделась внимательнее. Над бровью обезьяны белело пятно.

— Господи, – воскликнула Сара, схватив спустившегося по трапу Джеральда за руку. – Посмотри туда! Это же Мария! Надежда человечества. Только без живота!

— Мария? – Джеральд уставился на обезьяну. – Да. Вот это поворот!

Леон, будто почувствовав взгляды, обернулся. И явно смутился. Он их тоже узнал.

— Мы не будем к нему подходить! – зашептал Джеральд Саре.

Но Леон после некоторых колебаний попросил о чем-то носильщика, кивнув на клетку, а сам шагал к ним.

— Здравствуйте! – начал он. – Я знаю, что вы обо мне подумали..

— Мы ничего о вас не подумали, – дружелюбно ответил Джеральд, смягчая тоном смысл сказанного. – Это все – не наше дело..

— Я понимаю, – продолжил Леон. – Но мне не хотелось бы, чтобы у вас осталось обо мне превратное мнение. Я не враг профессора Воронова и не работаю на его конкурентов. Я теперь пока вообще ни на кого не работаю, – смущенно улыбнулся он. – Уволился и уезжаю в Лондон. Хочу вам объяснить..

— Не надо! – перебил его Джеральд. Но Сара коснулась руки Леона и мягко сказала:

— Мы вас слушаем.

— Это был очень опасный эксперимент. Пересаживать обезьяньи железы – да, интересно. Ново. Допустимо. Но скрещивать обезьяну с человеком? Это противно природе и божьему замыслу, хотя я и не истово верующий. Кто знает, что за гомункулус родится от такого союза? А если их станет много? Вы понимаете?

Да, это я похитил Марию. И – извините, Сара, за такие подробности, – сделал ей аборт. Надеюсь, на этом эксперименты Воронова прекратятся. Мы не должны позволить появиться на Земле расе чудовищ. И в погоне за новыми органами превратиться в чудовищ сами. Так что я уезжаю. Найду себе работу где-нибудь в европейской клинике. И не буду больше иметь к этому никакого отношения.

— Это ваше право, – сказал Джеральд. – Мы ни в коем случае..

— У меня к вам только одна просьба, – перебил его Леон, беспокойно поглядывая на клетку: обезьяна, потеряв хозяина, схватилась за прутья и начала ожесточенно их раскачивать. – Если можно, не говорите никому, что вы меня здесь видели. С Марией.. Пусть это пока останется тайной.

— Конечно. Мы вообще не намерены больше разговаривать ни с кем из вашей клиники, – кивнул Джеральд.

— Я понял, понял, – засуетился Леон. – Вы же не сердитесь? – Он посмотрел на Сару таким долгим ласково-стеснительным взглядом, что она поняла: еще один несчастный пал жертвой ее невольных чар. И потому сказала:

— Не волнуйтесь. Хотите, я попрошу вам помочь?

И несмотря на гримаску Джеральда, направилась к капитану, который как раз вышел к негодующему помощнику.

— Эта обезьяна – очень ценный научный экземпляр, ее везут на международную конференцию как экспонат, и, если она не приедет, будет большой скандал. Я вас прошу, помогите, пожалуйста, этому блестящему ученому!

Капитан, такой же грузный, как его помощник, с ярко-рыжими усами и разбойничьими глазами, довольно оглядел Сару, хмыкнул, пробурчал:

— Ну, если такая симпатичная женщина просит.. – И кивнул носильщику: – Заноси!

— Теперь все будут знать, что мы замешаны еще и в этом похищении, – вздохнул Джеральд, когда они шли к автомобилю.

— Никому уже нет дела ни до нас, ни до этой обезьяны! – ответила Сара. – Все ищут проклятый алмаз. Зачем я только в него посмотрелась!

И вдруг воскликнула:

— Посмотри! Это же она, да?

По причалу к судну неслась всклокоченная Валери, надрываясь под тяжестью огромного чемодана.

— Кажется, Леона ждет сюрприз, – заметил Джеральд.

— Прямо какое-то массовое бегство, – добавила Сара. И посмотрела на оранжевый круг солнца, который уже прожег в голубой простыне неба дырку; на пожухлую траву вокруг слоновье толстых пальмовых ног, закрытые двери кафе, где еще недавно завтракали суетливые туристы. – В любом случае – этот сезон окончен..