Ловелас 8

— Наверняка найдется какой-нибудь молодой талантливый параюрист с заграничным паспортом — закончил я за него мысль — А рулить всем вы всем сможете и по телетайпу. Я дам контакты человека, с которым надо будет связаться на месте, он будет исполнительным директором.

— Немец?

— Да. Опытный инженер.

— Не факт, что станет хорошим управленцем.

— Там пока только опытно-конструкторские работы предстоят, как получим прототип и начнем продавать, обложим опытным директорами.

— Ладно, сделаем. У тебя нюх на разные выгодные бизнесы…

Наконец, дошли до главного. Табачники.

Аарон сказал: пойдём, покажу.

Мы прошли в конец коридора, он открыл дверь, и я остановился на пороге.

Это была не комната — это был фактически склад, переоборудованный под работу. Восемь длинных столов, сдвинутых в два ряда, и на них ровными прямоугольниками разложены медицинские карты. Тысячи. Обычные больничные картонки, разных оттенков жёлтого, с наклейками и номерами. Вдоль стен — стеллажи с папками. Я прошелся вдоль, полистал. Заключения патологоанатомов, выписки, рентгеновские снимки в бумажных конвертах, переписка с врачами. Куча заверений у нотариусов. На торце каждого стола — картонная табличка с названием штата. Огайо. Пенсильвания. Иллинойс. Мичиган.

За столами работали шестеро — двое юристов и четыре девушки-статистика, — и работали они молча, потому что в этой комнате разговаривать было незачем.

Аарон дернул Голдвина и тот объяснил, что это только то, что удалось собрать за два месяца по личным связям с врачами, и что это, вероятно, одна двадцатая того, что понадобится. Что каждая карта — это человек, которого нужно найти или установить, что он умер, и от чего именно. Что у половины в анамнезе есть что-нибудь ещё, за что табачные адвокаты ухватятся в первую же минуту. Что нужны свои эксперты, а свои эксперты — это университеты, а университеты — это деньги и время. Настроение у меня полетело в пол.

Дело оказалось крупнее, чем я боялся. Не крупнее, чем я надеялся, — крупнее, чем боялся. Это разные вещи, и разницу между ними оплачиваю я.

Голдвин сказал, что к суду мы будем готовы к лету. Аарон уточнил: к концу лета.

Чем убил окончательно. Не думал, что все так сложно…

Уже в кабинете он сел, налил себе воды и вздохнул совершенно не по-адвокатски. Сказал, что фирма сейчас только ест. Аренда этажа на Уилшире, шестьдесят с лишним человек в штате, врачи, эксперты, счета Смута. Что открыли ещё и направление по ДТП и гражданским тяжбам — там деньги приходят быстрее и понятнее, — но и оно пока в минусе, потому что Куинну нужны свои люди в больницах и своя машина для выездов. И что он, Аарон, каждое утро подписывает расходные ордера и каждое утро думает об одном: когда же это всё начнёт окупаться.

— Ты мой тыл! — развел руками я — Деньги пока есть, перекину со счетов Ловеласа на расходы. Если с табачниками и асбестом выстрелит, все окупится стократ.

— Я это понимаю, но как-то неудобно быть юридическим хм… альфонсом

— А ты им и не являешься. Денежный поток дело наживное, я вижу результат, я вижу налаженный процесс. Мне этого достаточно. Пока ты держишь фронт с почтой, южными штатами, гильдией и большой четверкой, я спокоен. А впереди еще война с Хьюзом и жадные банкиры.

Кажется, он поверил.

А потом я сообщил об аффидевите.

— Кристи больше не просто девушка, у которой неприятность. Кристи теперь — мать наследника или наследницы огромной империи. Узнают банкиры, узнает первый же ушлый адвокат, который угостит её обедом и объяснит, что она может иметь гораздо больше и совсем в другом месте…

— Кит ставки стали совсем крупные — Аарон потер переносицу, тяжело вздохнул — Может помириться с Хьюзом? Так ли тебе нужна эта война за Херст корп.?

— Не мы ее начали — пожал плечами я — Мне надо Кристи ставить под контроль. Не запирать, не пугать — это делают дураки, и делают ровно до первого заявления в полицию. Надо сделать так, чтобы уходить ей было некуда и незачем. Золотой поводок. Давай, включай голову, она у тебя светлая.

Комплимент понравился Аарону. Он заказал нам еще кофе, задумался. Потом придумал:

— Схема простая и совершенно законная. Первое: заём. Мы даём ей деньги на покупку дома — приличного, не роскошного, на её имя, с закладной в нашу пользу. Второе: ведение дел. Девочка двадцати одного года, студентка, беременная, в жизни не державшая в руках ничего сложнее счёта за телефон, получает на руки документ, из которого следует, что она наследница миллионера. Ей немедленно понадобится человек, который всем этим управляет. Мы им и станем — генеральная доверенность на управление её активами, оформленная как услуга и подарок. Третье: содержание, оформленное как договор, с условиями. Большие штрафы в случае разрыва.

Аарон сказал, что это делается легко.

И тут же объяснил почему: потому что она бедна. Пока она бедна, каждая из этих бумаг для неё — благодеяние, и она подпишет их с благодарностью и слезами. Через год, когда (если!) она перестанет быть бедной, за такую подпись с нас будут просить проценты, а ещё через год — не дадут ни за какие проценты.

— Значит, подписывать надо сейчас. Есть у тебя ушлый человек, который может этим заняться? Кац?

— Сам займусь — коротко ответил Штейн — Тут требуется подходец, не сразу все вываливать на нее, постепенно вовлекать. Какой бюджет?

— Сам реши. Тысяч сто на дом и содержание я найду.

Черт… Деньги улетают, как ветер.

Я допил кофе и вышел на Уилшир, щурясь от солнца.

Напротив, через бульвар, сияла стеклом моя редакция, а этажом ниже репетировал мой лейбл, а через два дома арендовала павильон моя кинокомпания, и всё это вместе не стоило и половины той комнаты с медицинскими картами, которую в этом городе пока никто, кроме меня, не умел оценить.

***

Обедать я поехал к океану.

Аарон предлагал остаться на Уилшире и съесть сэндвич над бумагами, но после комнаты с медицинскими картами мне требовалось посмотреть на что-нибудь, что не умирает. Океан для этой цели подходит идеально.

«Джекс» стоит прямо на песке в Санта-Монике, и столик у окна там надо просить за три дня, если ты не тот, чьё лицо на прошлой неделе показывали по всем трём сетям. Мне столик нашли за сорок секунд. Ещё одна вещь, к которой я привыкаю быстрее, чем следовало бы.

Нашел небольшой рыбный ресторанчик на набережной, сел на открытой террасе. Хэнк отказался присоединиться, встал недалеко, принялся бдить. Народу и правда было много, по хорошей погоде жители Лос-Анджелеса высыпали на улицы.

Начал с олимпийских устриц — мелких, с монету, солёно-сладких, из Пьюджет-Саунда; их подают на льду по дюжине, и через тридцать лет их почти не останется, потому что залив к тому времени отравят целлюлозные заводы. Потом заказал сэнд-дабов, местную камбалу, жаренную в сухарях на сливочном масле, с лимоном и каперсами. И главное — стейк из морского ушка. Небольшой, отбитый молотком, в яичном кляре, обжаренный по полторы минуты с каждой стороны, с петрушкой и долькой лайма.

К этому — ледяной чай с мятой, потому что впереди был день, а не вечер.

Термометр над баром показывал восемьдесят один по Фаренгейту, и на песке уже лежали. Не так, как лежат в июле, — редкими пятнами, семьями с корзинами, — но лежали. У самой воды трое парней возились с досками, и я, разглядев их снаряжение, чуть не поперхнулся чаем: у двоих были наши. Укороченные, с двумя плавниками, с белым боком. Сол за полгода дошёл до Санта-Моники, а я узнаю об этом из окна ресторана. Да, запустил направление…

Вода в конце апреля здесь еще холодная, голышом не полезешь, а вот в гидрокостюме — уже вполне. Я вдруг очень ясно представил себе, как переодеваюсь прямо тут, за машиной, беру доску и ухожу на два часа туда, где нет ни Хьюза, ни почтового ведомства, ни восьми столов с медицинскими картами умерших от рака легких.