Страница 54 из 67
Одинаково изогнувшись, одинаково подняв локти, одинаково склонив головы в разные стороны. И это вызвало такой вопль толпы, что мы услышали через стекла окна.
— Пойду, загоню их в дом — Полли тяжело вздохнула — Иначе быть беде.
— А…
— Даже не думай!
— Я и не думаю.
— Ты думаешь, у тебя лицо одухотворенное такое. — Она отобрала бинокль и защёлкнула сумочку.
— Чем одухотворенное?
— Похотью. Приведу их в порядок, пришлю вечером в твою спальню
— Адлер, ты чудо!
— К тебе гости, чудо-юдо. Посмотри!
Я пригляделся к дорожке, что шла к бассейну и обнаружил там знакомые лица.
Приехали кинобоссы.
Их было пятеро и только четверо представляли киностудии. И шли они так, как входят люди, которые всю жизнь заходят на подобные вечеринки последними и сразу становятся первыми.
Дэррил Занук, невысокий, загорелый, с усами и с сигарой, которую он не выпускал, кажется, даже во сне. В смокинге, при бабочке, свежий, как будто не из-за полуночи приехал, а к обеду. Глава 20-й век Фокс.
Луис Майер, пухлый, подвижный, с неизменной улыбкой и с глазами, которые эту улыбку не подтверждали. С ним я уже успел поцапаться, помириться… MGM — второй столп большой пятерки.
За ним шел Барни Балабан из Парамаунта, грузный, мрачный и, по-моему, всё ещё обиженный за проигранный в «камень-ножницы-бумагу» сценарий. Увидев заек он оживился, мигом схватил бокал шампанского у официанта с подноса.
Четвертым был Джек Уорнер. К нему сразу кинулось несколько старлеток, повисли на руках.
И пятым, отдельно, чуть позади, — Лью Вассерман.
Вот этого я опасался больше всех четверых вместе взятых.
Глава MCA. Серый кардинал Голливуда. Человек, у которого на долгосрочных контрактах сидит половина звёзд города, который управляет гильдией киноактёров и может остановить любые съёмки в Америке одним звонком в профсоюз. Еще более толстый, чем Луис-Лазарь, в тёмном костюме и роговых очках, и когда все четверо одновременно говорят, он молчит.
И мне опять в этот бассейн с пираньями надо нырнуть? Не с близняшками по ленивой речке спуститься, а вот туда?
— Давай, иди, — сказала Полли.
— Да не хочу что-то.
Она посмотрела на меня так, как смотрела, наверное, на пьяного судью, который в четыре утра отказывался вылезать из её нью-йоркского заведения.
— Кит. Ты позавчера нагнул сенатора Соединённых Штатов. В прямом эфире. На всю страну. — Она ткнула пальцем в стекло. — А сейчас стоишь тут и боишься четырёх пузанов у бассейна?
— Во-первых, пятерых. Во-вторых, я их видел в термах, Полли.
— Тем лучше.
— Тем хуже. Я их видел голыми, в простынях, потными, по очереди на одной актрисе. Они не пузаны. Это акулы бизнеса и они не прощают ни одной ошибки — ни своей, ни чужой. И знаешь, что самое поганое? Они помнят, что я их такими видел.
— Так и не делай ошибок.
— Полли, я выпил водки. И два «белых русских».
— Три, — сказала Полли.
— Три?
— Я считала.
Она вздохнула — коротко, деловито, как вздыхают над неисправной мебелью.
— Кит. Иди в спальню, зайди в уборную и засунь два пальца в горло. Потом прополощи рот, почисти зубы, выпей стакан воды с солью. Через семь минут будешь как новый.
— Это унизительно.
— Это работа. — Она пожала плечами. — За двадцать лет я объясняла это трём конгрессменам, двум федеральным судьям и одному епископу. И, представь себе, все послушались. Неужели таким простым вещам надо учить?
— Тебе бы медицинскую колонку в журнале вести.
— Иди уже.
Я вернулся в спальню, зашёл в уборную и закрыл за собой дверь.
Прополоскал рот, почистил зубы, выпил воды — солёной, как она велела, и это оказалось самым мерзким пунктом всей процедуры, — и постоял, опершись обеими руками о раковину.
Опьянение отступило. Не ушло, но отступило куда-то за спину, как отступает человек, который никуда не уходит и будет ждать в коридоре.
Я поднял голову.
В зеркале стоял двадцатидвухлетний парень в хорошем костюме, с мокрыми волосами, зачесанными справа налево.
Поправил галстук, расправил плечи. Вдохнул, выдохнул.
И пошёл вниз, к акулам.