Ловелас 8

В момент погребения по всей стране остановилось движение. Гудели заводы, паровозы, суда в портах. Пять минут.

Артиллерийский салют — двадцать четыре залпа.

Я слушал и очень отчётливо представлял себе эту площадь. Я на ней стоял девять дней назад, у самого Мавзолея, и мёрз, и смотрел на очередь.

А потом диктор сказал, что президент Соединённых Штатов направил официальную телеграмму с соболезнованиями.

Адресованную лично председателю Совета Министров.

Вот так. Айк послал телеграмму Берии и в текст, я уверен, вставили что-нибудь про надежду на взаимопонимание, потому что иначе зачем бы её вообще посылать.

И, будто подслушав мои мысли, диктор добавил последнее.

Что случившееся, по сведениям Государственного департамента, не повлияет на подготовку встречи в Вене. Подготовка продолжается, передовые группы работают.

Я усмехнулся в трубку.

Лаврентий Павлович тоже работает. А уж как работает товарищ Судоплатов…

— Мистер Миллер? — сказала барышня. — Лос-Анджелес на линии.

И сразу, без перехода:

— Кит?

Голос был далёкий, с шорохом, но живой — и я почувствовал, как у меня само собой отпустило плечи.

— Китти!

— Кит, паршивец! — Она набрала воздуха и выдала всё, что накопилось за две недели. — Почему ты не звонил?!

— Звонил.

— Когда?!

— Как прилетел. Полли должна была передать.

— Полли передала, что у тебя всё хорошо, а потом этот эфир с Маккарти! — Она почти кричала. — Кит, так нельзя, я волнуюсь. Мне нельзя волноваться.

— Поэтому и звоню успокоить.

— Тебя там не арестуют? Ты там сенатору такое сказал…

— Все видели, да?

— Кит, весь дом смотрел. Сью визжала. Полли сказала, что ты идиот.

— Полли права.

— Полли всегда права. — Пауза. — Но она потом два раза пересказывала это по телефону подругам. Какой ты боец.

— Вот такие вы женщины лицемерки! — я перехватил трубку — Ты как? Как самочувствие?

— Хорошо. — И, после короткой заминки: — Правда хорошо, Кит. Тошнило первые недели, а сейчас прошло. Ем как лошадь, вес набрала. Полли меня отпаивает каким-то чаем с мятой и говорит, что это от бабки.

— К врачу ходила?

— Дважды. Доктор Финч, тот, которого Полли нашла. Говорит, всё в порядке. Велел не нервничать и не поднимать тяжёлое.

Я улыбался в трубку как дурак.

— Я скоро прилечу.

— Когда?

— Пару дней тут. Надо закрыть вопросы: телевидение, газеты.. и ещё Мардж должна выдать мне квартальную отчетность.

— То есть пару дней? Обещаешь?

— Обещаю, — согласился я. — Готовьте торжественную встречу. Оркестр, ковровая дорожка, салют.

— Ага, — сказала Китти. — Салют из бассейна.

— Я серьёзно. Хочу, чтобы все зайки стояли в шеренгу и махали флажками.

— Кит, ты сумасшедший.

— Я уставший.

Она помолчала.

— Ладно, — сказала Китти. — Про дела рассказать?

— Обязательно.

И вот тут её голос переменился окончательно — стал деловым, быстрым, тем самым, за который я её и держу на журнале.

— Майский свёрстан полностью. Лежит в наборе, ждёт твоей визы, я держу до твоего приезда, потому что там одна штука спорная, я тебе покажу.

— А апрельский?

— Апрельский в печати. На днях выходит, в четверг или в пятницу, там типография чуть сдвинула график.

— И как?

— Как договаривались, — сказала она. — Всё по плану.

— Чжоу?

— Чжоу. Обложка и центральный разворот. — Китти понизила голос, хотя её никто не мог слышать. — Кит, Берни превзошёл сам себя! Заголовок разворота — «Восточная красота в новой Америке».

— Синклер придумал?

— Синклер. Он сказал, что это будет самая обсуждаемая обложка года. После Монро и близняшек.

— Нет, Камиллу еще забыли. Какой скандал был…

— Может быть, ты и прав.

Я представил себе эту девушку. Двадцать один год, метр семьдесят пять, волосы цвета черной бронзы, высокие скулы и тот самый разрез глаз, из-за которого на кастинге я не мог оторваться от анкеты. Держалась она прямо и спокойнее всех, и портфолио у неё было профессиональное, единственное среди всех.

— А фермы?

— Пустили, — сказала Китти, и в голосе стало жёстче. — Восемь полос. С фотографиями. Аарон вычитал трижды, каждый факт подпёрт двумя источниками, как ты велел. Имя девушки из Пасадены не печатаем, семья не дала согласия. Мы написали «восемнадцатилетняя из южной Калифорнии».

— Правильно.

— Кит, будет скандал.

— Я знаю. Это наша работа — устраивать скандалы.

— Нет, ты не знаешь. — Она понизила голос. — Мне вчера звонили. Из одного заведения в Аризоне. Очень вежливый мужчина интересовался, правда ли мы готовим материал, и предлагал встретиться и всё обсудить.

Я перестал улыбаться.

— Что ты ответила?

— Что я такие вопросы не решаю, ждите приезда Миллера.

— Молодец. — Я подумал. — Китти, слушай внимательно. Если позвонят ещё — не разговаривай вообще. Переводи на Аарона, у него есть инструкция. И скажи Берни, чтобы негативы по фермам убрали из фотолаборатории в банковскую ячейку. Сегодня же.

— Уже, — сказала она. — Позавчера. Полли распорядилась, говорила с Гвидо. Мы усилили охрану.

Господи, как хорошо, когда вокруг тебя взрослые люди.

— А Маккарти? — спросил я.

— Что Маккарти?

— Колонка. Поставили колонку Синклера про свободу слова?

— Да, — сказала Китти. — Только теперь она будет смотреться совсем иначе, правда? Номер уйдёт в киоски через три дня после того, как ты в прямом эфире спросил сенатора, сколько он выпил.

Я даже не сразу нашёлся, что ответить.

Действительно. Мы верстали эту колонку три недели назад, до моего отъезда, когда ничего ещё не было. А выйдет она аккурат в тот момент, когда вся страна про это говорит.

Случайно вышло.

Хотя, если честно, я себе такого и нарочно не устроил бы.

— А по деньгам что?

Она зашуршала бумагами — я отчётливо услышал, как она перекладывает листы, и представил себе её стол с тремя стопками, разложенными по её собственной системе.

— Апрельский тираж — полтора миллиона.

Я присвистнул.

— Полтора?

— Полтора. Синклер поднял на двести тысяч против марта, потому что типография согласилась. Разошлось бы и больше, но нам печатать негде.

— А деньги?

— На счетах журнала два миллиона триста, — сказала Китти. — Это после всех выплат, после аренды и после того, как мы заплатили за новое оборудование в фотостудии. Доходы растут каждый месяц, и растут быстрее, чем мы успеваем считать. Кит, я серьёзно: мне нужен ещё один бухгалтер.

— Возьми двух.

— Возьму. — Пауза. — И вот ещё что. Это моя мысль, ты не сердись.

— Говори.

— Может, купим свою типографию?

Я замолчал.

— Кит?

— Я думаю.

— Просто смотри, — заторопилась она. — Мы каждый месяц ругаемся из-за графика.

— Сколько стоит типография?

— Не знаю точно. Я узнавала осторожно — есть одна в Глендейле, у них две ротации и они плохо загружены. Хозяин старый, детям это неинтересно. Кит, по-моему, там можно договориться.

Я смотрел в окно на Восьмую авеню и думал.

Своя типография — это независимость от чужого графика. Это возможность печатать столько, сколько продаётся, а не сколько дают. И это, между прочим, ровно тот же принцип, по которому я вчера объяснял Корригану про арендованные станции, только наоборот.

И ещё: человек, у которого есть своя типография, не боится, что однажды типография откажется печатать материал про фермы для похудения. Или про сенатора.

Вот это, пожалуй, главное.

— Китти.

— Да?

— Это хорошая мысль.

— Правда?

— Правда. — Я слез со стола. — Собери всё, что сможешь, по этой типографии в Глендейле. Тихо, без шума, через третьих лиц. Сколько машин, какой износ, сколько людей, какие долги. И не называй нашего имени, иначе цена вырастет втрое.