Страница 52 из 90
Он купил мне эскимо в яркой глянцевой упаковке, твердое и ледяное. Я откусила от шоколадной глазури, и у меня заломило зубы.
— Улыбнись, – попросил Геннадий Георгиевич. – Ведь у тебя вся жизнь впереди. Будешь учиться на курсах, потом поедешь в Москву. Может, ученой станешь, кто знает. А любовь еще встретишь, настоящую, ту, о которой кино снимают. Поверь мне, старику.
Я глянула на его круглое, добродушное лицо и слабо улыбнулась.
— Какой же старик? Вы еще молодой.
Он засмеялся.
— По сравнению с тобой я уже старый, даже древний. Скоро стукнет пятьдесят. А у тебя, Василиска, сейчас самый прекрасный возраст. Юность, блин! Пора исполнения желаний. – Он шутливо надавил мне на нос. – Ну вот, хоть немного развеселилась. А то бродишь сама не своя, точно в воду опущенная.
Мы еще немного погуляли, затем сели в машину и поехали назад, в больницу. Марина Ивановна уже ждала нас у ограды.
— Ну как? Понравилось?
Я молча кивнула.
— Вот и отлично. Едем, живее. – Марина Ивановна полезла в кабину «Газели».
28
Сколько бы мне ни твердили о том, что мы с Толиком не пара, я не могла поверить в его предательство. Все время надеялась: он опомнится, приедет в интернат, скажет Марине Ивановне, что не может без меня, попросит отпустить к нему насовсем.
Мы неминуемо должны были увидеться хотя бы еще раз. У Толика в интернате оставались не только обещанные мне злосчастные книги, но и масса других вещей, за которыми он бы рано или поздно вернулся. Оставалось только ждать, когда его выпишут из больницы.
Со слов Жанны я знала, что Толик поправляется и ходит с каждым днем все уверенней. К началу февраля он уже мог самостоятельно гулять в больничном дворе.
Я больше не ездила к нему, но если бы даже захотела это сделать, Марина Ивановна отказалась бы взять меня с собой.
Анфиса все болела и болела, и на ее место пришлось брать новую воспитательницу. Та оказалась грубоватой и неотесанной теткой лет сорока, не умеющей сладить со своим голосом – резким и насквозь прокуренным.
Когда по утрам она приходила будить нас, я каждый раз вздрагивала: со сна мне казалось, что это орет мать, а я снова стала маленькой и живу в коммуналке.
Светка вовсе отбилась от рук, появлялась в интернате от случая к случаю, и я опасалась, что Марина Ивановна не станет ждать обещанного срока, а вытурит ее прямо сейчас.
Маринка совсем исхудала, почти перестала общаться с кем бы то ни было, сидела в инвалидной коляске с расческой в руке, как гейневская Лорелея, и улыбалась жутковатой отрешенной улыбкой.
Одна Людка чувствовала себя неплохо: отрастила длинные волосы, стала легонько подводить глаза. На губах ее вместо вечной шелухи от семечек теперь блестела бесцветная помада – Людкина тетка по совместительству устроилась работать в косметическую фирму и снабжала племянницу недорогой, но качественной продукцией.
Характер у Людки тоже изменился к лучшему, она стала более общительной, приветливой, не сидела больше, забившись в угол кровати, как мышь, а охотно участвовала в разговорах..
Проскочил февраль, начался март, а Толик все не появлялся. Жанна говорила, врачи хотят сделать контрольные снимки и убедиться, что паралич не наступит вновь. Для этого нужно было, чтобы прошло определенное время.
Наступил мой пятнадцатый день рождения, но в отсутствие Анфисы справлять его не стали, просто почаевничали вечером в палате тесной компанией. Жанна подарила мне кофточку, Людка – шампунь и мыло, а Светка – кокетливые сережки-гвоздики. Влада на наш девичник я не приглашала, да он и не напрашивался.
В конце марта я снова увидела один из своих странных снов, однако он отличался от всех предыдущих. В нем фигурировал Толик – во сне я точно знала, что это он. Мы спорили о чем-то, Толик сердился, кричал на меня, я плакала и просила у него прощения.
Проснувшись, я попыталась вспомнить причину нашего спора и не смогла. На сердце лежала тяжесть, я отчетливо понимала, что сон мне приснился неспроста и предвещает какую-то беду.
После обеда Людка попросила меня помочь ей вымыть голову. Я согласилась – делать все равно было нечего, к тому же мне хотелось отвлечься и позабыть о своем сне. Мы взяли подаренный Людкой шампунь с целью опробовать его и отправились в душевую.
Намыливая шелковистые и гладкие волосы, я пыталась отрешиться от мрачных мыслей. В какой-то мере мне это удалось.
Мы болтали, перемывая кости интернатским преподавателям, соседкам по коридору и одноклассникам. Людка со смехом призналась, что недавно ходила на чердак, в радиорубку, и там ее неожиданно застукал киномеханик, парень, только-только поступивший к нам на работу.
Людка в лицах описывала всю пикантную сцену: как она сначала испугалась до чертиков, что Борис – так звали парня – расскажет о ней директрисе. Как сам механик при виде кадров, мелькающих на экране, сделался пунцовым, точно свекла. Как потом он выключил видак и стал выговаривать Людке, как нехорошо заниматься просмотром подобных кассет в ее возрасте. И как, наконец, оба не выдержали и расхохотались, при этом не отрывая глаз друг от друга.
Я слушала ее рассказ, и мне становилось немного легче. Дочиста промытые волосы скрипели под моими пальцами, шампунь источал тонкий и приятный аромат, сильной и ровной струей текла горячая вода из-под крана.
— Знаешь, что было дальше? – шепотом произнесла Людка и уставила на меня темные, блестящие глаза.
— Что?
— Он предложил мне встретиться. Сегодня вечером, у гаража. – Людка скрутила мокрые волосы жгутом. – Что ты на это скажешь?
— Он же намного старше, – проговорила я с сомнением. – Сколько ему, двадцать?
— Двадцать два. Но выглядит он намного моложе, правда? – Она поглядела на меня с надеждой.
— Правда, – подтвердила я. – Но все-таки будь осторожней.
— А ты? – Людка приблизила свое лицо к моему. – Ты была осторожна?
— Что ты имеешь в виду? – спросила я холодно.
— То самое. Ты ведь делала аборт от своего Волкова, да? Не волнуйся, я все прекрасно знаю. – Людка заговорщицки подмигнула и принялась закутывать голову полотенцем.
— Это не твое дело, – сухо проговорила я, закручивая крышечку на шампуне.
— Да я что? – сразу же растерялась Людка. – Я ничего. Ты не обижайся, пожалуйста, Васенька! – Она искательно заглянула мне в глаза. – Я ведь просто спросила тебя как более опытную. Ты же у нас умница, красавица, в тебя все мальчишки влюблены. Вон на партах что пишут.
Я вспомнила про надпись на скамейке, и мне стало еще тоскливей.