Страница 49 из 90
Молчала и я. Это было потрясением, шоком, такого я не ожидала.
Толик сам, когда-то давно, убедил меня, что шансов вновь начать ходить у него практически нет. Я хорошо помнила его слова о том, что операцию надо ждать много лет, да еще неизвестно, поможет ли она. Мы никогда не обсуждали, что будет, если его все-таки прооперируют, и успешно.
— Ты.. рад? – спросила я наконец.
— Не знаю. – Он пожал плечами. – Не могу сказать точно. С одной стороны, конечно, рад. А с другой.. – Толик махнул рукой, лицо его стало напряженным и пасмурным.
— Тебе страшно? – догадалась я.
— Страшно, – сознался он. – Что, если ничего не выйдет? Тогда я инвалид на всю оставшуюся жизнь.
Толик поглядел на меня беспомощно и испуганно, точно ребенок, который заблудился и не знает, куда ему идти. Я почувствовала, как мне передается его страх, и выругала себя.
Вот сейчас-то уж точно не время распускать нюни. Нужно быть сильней, чем Толик, во сто крат.
— Почему должно не выйти? – тихо проговорила я. – Нужно просто верить, и все будет в порядке.
— Ты так считаешь? – произнес он с надеждой.
— Да, я так считаю.
Толик взял меня за руку.
— Василек, ты одна меня понимаешь.
— А Игнат? – невольно вырвалось у меня.
— Что Игнат? – удивился он.
— Ты теперь.. доверяешь ему так же, как мне?
— Вот дуреха, – Толик впервые за все время улыбнулся, – при чем тут Игнат? Просто одному скучно, а он неплохой парень. Толковый, с ним поболтать можно.
— А со мной что, нельзя? – ревниво полюбопытствовала я.
— И с тобой можно. – Толик вздохнул и сжал мою руку сильнее. – Только мне больше нравится, когда мы с тобой не болтовней занимаемся, а.. – Он выразительно поглядел мне в глаза.
— Я боюсь, – прошептала я, придвигая стул ближе к нему. – Вдруг кто-нибудь войдет.
— Плевать. Мы же целую вечность не виделись. Иди сюда. – Другая его рука обхватила меня за талию.
Я подумала, что именно об этом мечтала долгими бессонными больничными ночами.
..Страх исчез. Мы были самыми близкими друг другу существами, казалось, в нас обоих бьется единое сердце, заставляя одновременно делать вдох и выдох..
— Василек, – произнес Толик, касаясь губами моего виска, – я буду ходить. Я верю.
— Ты будешь ходить, – эхом повторила я.
— Как же это здорово – передвигаться на своих ногах и ни от кого не зависеть. Ни от кого! – Толик мечтательно улыбнулся.
Во мне вдруг шевельнулось недоброе, тяжкое предчувствие, мелькнуло и тотчас же пропало. Я не успела толком понять, что меня встревожило, и постаралась отключиться от плохих мыслей.
— Толик! Ты меня любишь?
— Опять ты о своей дурацкой любви! – Он изобразил на лице недовольство, но я видела, что на самом деле ему весело. – Нет ее, Василек. Понимаешь, нет! Это все ваши женские штучки.
— А что есть? – тупо спросила я.
— Страсть есть. Влечение. Инстинкт, как у животных.
— Но мы же не животные!
— Ты так считаешь? – Он усмехнулся. – Человек, Василек, самый больший хищник из всех зверей. И самый опасный. Опаснее льва. Ты представить не можешь, что дремлет внутри каждого из нас. – Глаза Толика сощурились, подбородок напрягся. Он стал действительно похож на дикого зверя, но не на льва, а скорее на леопарда, приготовившегося к прыжку.
Я невольно отодвинулась. Толик засмеялся.
— Что, испугалась? То-то. Не будешь больше доставать меня болтовней о любви. И вообще, Василек, дуй-ка ты к себе, пока Игнат не вернулся.
26
Все изменилось. Толик в ожидании операции стал относиться ко мне с нежностью и лаской, но видеться нам стало гораздо трудней.
Марина Ивановна, закрывшая глаза на мой проступок и разрешившая остаться в интернате, наказала Анфисе и Жанне следить за мной неусыпно. Днем они не выпускали меня из поля зрения, ночами же нам мешал Игнат, тихо храпевший на соседней койке.
Все-таки нам удавалось встречаться – тайком, урывками, постоянно опасаясь преследования и разоблачения. Это придавало ощущениям особую остроту и пикантность, разжигая в каждом из нас воистину неуемное желание.
Так пролетело лето. Наступил сентябрь, и из райцентра на мое имя пришла бумага, в которой сообщалось, что я заняла на олимпиаде третье место и награждаюсь правом бесплатно заниматься на заочных курсах Московского университета, как только мне исполнится пятнадцать.
Я читала письмо одновременно со смехом и грустью. Мне вспоминалось, как я решала задания – автоматически, машинально, имея в запасе менее часа времени. Если бы я воспользовалась для этого всеми отведенными тремя часами, то наверняка оказалась бы победительницей и со следующего года могла бы учиться в Москве.
Герман Львович и Анфиса, однако, очень радовались моему успеху и считали меня без пяти минут студенткой.
Меж тем до операции оставалось чуть больше двух месяцев. Счет пошел на недели, а потом на дни.
Все чаще ночами я стала просыпаться и холодеть от мысли: что будет, если Толик умрет? Как я стану жить без него?
Видимо, его тоже беспокоили дурные предчувствия. Он стал замкнутым, мрачным, часами сидел неподвижно, не меняя положения, уставившись в одну точку.
Первого декабря утром я встретила в коридоре Жанну. Вид у нее был странный: загадочный и одновременно возбужденный.
— Забирают твоего Волкова, – сообщила она с места в карьер.
— Куда забирают? – не поняла я.
— В больницу, куда ж еще. Оперировать будут.
Мне показалось, я ослышалась.
— Но ведь рано еще. Обещали в конце декабря.
— Значит, передумали, – спокойно проговорила Жанна. – Вчера Марине Ивановне звонили из больницы: сегодня вечером нужно быть в Москве.
У меня потемнело в глазах. Я сорвалась с места и понеслась на третий этаж.
— Куда? – вслед мне крикнула Жанна. – К нему нельзя! Там Марина Ивановна.
Но я не останавливалась. Пулей добежав до дверей третьей палаты, я заглянула внутрь.
Комната была полна народу. Здесь была и Марина Ивановна, и медсестра Лена, и еще несколько воспитательниц. Все они что-то делали, суетились, складывали вещи.
Сам Толик сидел в своем кресле у окна. Лицо его было белым как мел, но абсолютно спокойным.
— Тебя еще тут не хватало. – Марина Ивановна поглядела в мою сторону и недовольно поморщилась. – Не видишь, все заняты! Ступай к себе.
Я сделала вид, что не слышу ее слов. Подошла к коляске, положила руки на плечи Толику. Он посмотрел на меня и произнес очень тихо, едва слышно:
— Там, в тумбочке, книжки хорошие. Если что – бабке моей не отдавай, возьми себе. Поняла?