Страница 48 из 90
Медсестра, находившаяся в палате, глядела на меня с сочувствием и интересом. Я постаралась принять безмятежный вид.
Нечего меня жалеть! Наоборот – у меня все хорошо. Скоро я поправлюсь, вернусь в интернат, буду прилежно учиться, чтобы поступить в институт. А на то, что говорил красавец-врач, мне наплевать с высокой колокольни!
25
Несмотря на боевой настрой, я шла на поправку гораздо медленней, чем мне того хотелось.
Проклятая температура никак не хотела снижаться, будто застряв на отметке «тридцать семь и пять». Мне кололи сначала один антибиотик, затем другой, давали какие-то таблетки, а ртутный столбик в четыре часа дня упрямо лез вверх, минуя положенную нормами границу.
Так продолжалось три недели. За это время я успела настолько соскучиться по Толику, что была готова нарочно стряхивать градусник, прежде чем отдать его медсестре.
Однако всему плохому когда-нибудь приходит конец. Наступил день, когда, взглянув на термометр, я едва не закричала от радости: ртуть стояла ровно на отметке «тридцать шесть и шесть десятых».
Боясь поверить в свое счастье, я снова сунула градусник под мышку, а когда вынула, убедилась, что не ошиблась.
— Ну, слава богу. – Сестра, собиравшая градусники, весело улыбнулась. – Теперь Иван Александрович тебя точно выпишет. Залежалась ты у нас, пора уже.
Врач действительно утром осмотрел меня и велел готовиться к выписке. Днем приехала Жанна, собрала мои вещички, посадила в интернатскую «Газель» и повезла прочь из больницы.
Интернат встретил меня тишиной и пустотой: пока я болела, наступил июнь, и половина воспитанников разъехалась на каникулы. Однако я не сомневалась, что Толик остался на месте – к бабке своей он ни за что бы не поехал, а больше деваться ему некуда.
Я поднималась по ступенькам на третий этаж, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Бегать мне категорически запретили и вообще велели избегать резких движений и физической перегрузки.
Сердце бешено стучало от радостного ожидания. Я толкнула, как всегда, плотно прикрытую дверь палаты и застыла от удивления.
Толик был тут как тут, но не один. На соседней кровати, обычно пустовавшей, сидел худенький, по самые уши закованный в гипс паренек. Откуда он взялся здесь за время моего отсутствия?
— Ты? – довольно равнодушно проговорил Толик, глянув в мою сторону. – Здоро́во.
— Привет. – Я застыла в дверях, не зная, как лучше поступить. Мне отчаянно хотелось броситься ему на шею, но я опасалась при незнакомце.
— Как самочувствие? – спросил Толик.
— Нормально.
— Познакомься: это Игнат. Мой новый сосед.
— Очень приятно. – Худенький приветливо улыбнулся и хотел подняться, но Толик жестом остановил его:
— Сиди. Она сама подойдет. Подойди, Василиса.
Я привычно пересекла палату. Паренек протянул мне руку.
— Будем знакомы.
— Будем. – Я села на свободный стул.
Толик молчал, думая о чем-то своем. Игнат смотрел на меня во все глаза, точно на заморское чудище. Я с каждой секундой чувствовала себя все более неловко.
Парень точно не собирался никуда уходить, и Толика, кажется, вовсе не тяготило его присутствие. Наоборот, новенький ему явно нравился. Я впервые видела, чтобы он относился к кому-нибудь с подобным дружелюбием.
Мне не терпелось узнать, собирается ли он избавиться от соседа, а если нет, то как думает осуществлять наши дальнейшие встречи. Однако сделать это было невозможно.
Мы посидели еще немного, поддерживая вялый и пустой разговор, пока я ясно не поняла, что пора уходить.
— Ты куда? – со скукой в голосе поинтересовался Толик, увидев, что я встаю.
— Пойду разберу вещи.
— Иди, конечно, – легко согласился он.
— Потом придешь еще? – с надеждой спросил Игнат. Я видела, что он запал на меня с первого взгляда, и меня это несказанно раздражало.
— Не знаю, – холодно ответила я, – может быть.
— Приходи, – попросил он, не заметив моего неприязненного тона.
Я быстро глянула на Толика, но его лицо было непроницаемым и отчужденным.
— Пока. – Я вышла в коридор.
Меня душили обида и отчаяние. Значит, Толику наплевать, что я из-за него чуть не погибла! Он вовсе не ждал меня и не скучал! А я-то, дура, вообразила нас без пяти минут мужем и женой, собиралась ради него работать, пожертвовала возможностью иметь ребенка!
Забыв про запрет врачей, я сбежала по лестнице и выскочила во двор. Легкий теплый ветерок распушил мои волосы и коснулся разгоряченных щек.
Я немного постояла, затем направилась к старой деревянной скамейке между двумя раскидистыми березами. Села на нее боком, положила локти на спинку и уткнулась лицом в ладони.
Я поклялась себе, что не буду плакать. Что толку в слезах? Толик все равно не обращает на них никакого внимания, его только злят мои истерики. Значит, надо терпеть и принимать все как есть.
Я сидела и вспоминала, как впервые увидела Толика. Он был такой красивый, напомнил мне картинку из энциклопедии. Казалось, что это было сто лет назад, а ведь прошло всего три года..
Я подняла голову и увидела перед своим носом вырезанную на деревянных досках надпись «Я люблю Василису Демину». Кажется, раньше ее тут не было. Или я ее не замечала?
Интересно, кто это портит скамейки перочинным ножичком?
..Рядом кто-то негромко кашлянул. Я скосила глаза: у скамейки стоял Игнат.
— Тебе что?
— Мне лично ничего, – произнес он мягко, – а вот Толик просил передать, чтобы ты поднялась.
— А сразу сказать, чтобы я не уходила, он не мог? – Я почувствовала злость и попыталась разжечь ее как можно сильней. Хватит быть девочкой на побегушках, надо наконец вспомнить о собственной гордости!
Игнат усмехнулся.
— Не знаю. Разбирайтесь сами. Он сказал, что это очень серьезно.
— Что серьезно? – не поняла я.
— То, о чем он хочет с тобой поговорить.
Всю мою злость как ветром сдуло. Я вскочила со скамейки и понеслась к корпусу. Я еще не знала, что услышу от Толика, но почему-то надеялась: это будут слова признания. Я нужна ему, он тосковал без меня..
Толик по-прежнему сидел на кровати в глубокой задумчивости. Увидев меня, он ожил и кивнул на стул.
— Сядь, Василек. Прости, что заставил тебя бегать туда-сюда.
— Ничего, – проговорила я, слегка задыхаясь от быстрой ходьбы. – Ты что-то хотел мне сказать?
— Да. Подошла очередь на операцию. – Он поглядел на меня в упор. Я почувствовала, как перехватывает горло.
— Когда? – Голос был чужим, я не узнавала его.
— Ближе к Новому году. Где-нибудь в конце декабря. – Толик опустил глаза и замолчал.