Страница 25 из 90
Из отложного воротничка платья жалко торчала тонкая шея, ужасно похожая на чахлый стебелек мать-и-мачехи. Завершающим штрихом к портрету были в беспорядке спадающие на лоб жиденькие белесые прядки.
Меня передернуло от отвращения к самой себе. Дура! Бесплодная мечтательница, фантазерка! Как я могла даже вообразить себя рядом с ним, таким взрослым, ослепительно красивым, загадочным и недоступным? Да он не смог толком разглядеть меня в темноте, а сегодня, увидев при свете дня, просто-напросто рассмеется в лицо. Рассмеется и прогонит прочь.
«Нет, – внезапно произнес кто-то внутри меня, – не прогонит. Потому что, хоть ты и сопливая девчонка, у тебя есть ноги. Ты можешь ходить, бегать, передвигаться куда тебе вздумается. А он – нет, поэтому нуждается в тебе. Ты будешь его ногами, станешь для него всем».
Прямо мне в лицо распахнулась дверь. Я вздрогнула и оторвалась от зеркала. На пороге стояла Анфиса.
— Ты уже встала? В такую рань? – Она смотрела на меня с недоумением. – Еще только шесть с мелочью.
— Я больше не хочу спать, – сказала я, прикидывая, как половчее выскочить из палаты.
— Ты не заболела? – Ее прохладные пальцы коснулись моего лба. В глазах появилась тревога, как вчера вечером, когда она под хмельком пела с баянистом. – Спать накануне легла раньше всех, теперь вот вскакиваешь ни свет ни заря.
— Нет, я здорова.
Анфиса неуверенно кивнула.
— Вижу. Температуры и вправду нет. Только ты какая-то странная. Глаза блестят, как при лихорадке, а в лице ни кровинки. Ты куда идти-то хочешь?
— В библиотеку, – ляпнула я, не подумав.
— Так она закрыта еще, глупышка. – Анфиса ласково улыбнулась. – Ляг лучше, поспи еще.
— Не хочу. Я в игровую пойду, ее ведь на ночь не запирают?
— Не запирают, – вздохнула Анфиса и посторонилась, давая мне дорогу.
Я выскользнула из палаты и понеслась на третий этаж. Около его палаты я притормозила и, тяжело дыша от быстрого шага, приложила ухо к двери.
Тихо. Конечно, ведь он еще спит. Это я как ненормальная примчалась сюда на рассвете, разбудив Светку и напугав Анфису. А он думает не обо мне, о чем-то своем. Эх, если б знать!
Послонявшись по коридору минут десять, я зашла в игровую. Уселась за столик возле окна, обхватила руками голову, прикрыла глаза.
Мне было хорошо так сидеть: я чувствовала, что он где-то рядом, совсем близко, и пыталась представить его лицо во сне. Наверное, оно еще красивей, чем когда он бодрствует, – во сне все лица кажутся красивее, это нам говорила наша учительница рисования, сама замечательная художница, ежегодно выставлявшая свои работы в областной картинной галерее.
Сколько я так просидела, не помню. Постепенно свет за окнами стал резче, а из коридора послышались голоса и шум. Тогда я встала и побрела на завтрак.
В столовой мы нос к носу столкнулись со Светкой. Та была злая, невыспавшаяся, не до конца расчесанные, взлохмаченные волосы закрывали ее щеки и лоб.
— Ты, прынцесса! – гаркнула она на меня. – Убираться за тебя кто будет, горничная? Слиняла черт-те куда, постель оставила незаправленной. Из-за тебя всей палате втык получать от Базарихи?
— Я сейчас уберу, – пообещала я.
— Смотри! – с угрозой произнесла Светка и пошла к своему столику.
Я глотала, не жуя, то и дело оглядываясь по сторонам, надеясь увидеть въезжающую в столовую коляску. Но мой новый знакомый все не появлялся.
Очевидно, он завтракал в палате, – тем, кто не мог передвигаться самостоятельно, это было позволено, хотя Маринка предпочитала ездить питаться самостоятельно и лишь иногда прибегала к помощи Светки, притаскивавшей для нее из столовой тарелки с едой.
Так и не дождавшись Ахилла, я залпом выпила горячее какао, больно ошпарила язык и отправилась в палату наводить обещанный Светке порядок.
Это заняло у меня минут пятнадцать, после чего, сочтя себя свободной и независимой от всех долгов и обстоятельств, я снова поспешила на третий этаж.
Дверь в третью палату была полуоткрыта. Я просунула голову в щелку и просияла от радости: он был на месте!
Сидел в своей коляске возле стола, задумчиво наклонив голову, и что-то быстро писал в тонкой тетрадке.
Напротив взбивал подушку длинношеий, ушастый паренек лет тринадцати.
Ушастый заметил меня первым. Он прервал свое занятие, громко шмыгнул усыпанным веснушками курносым носом и спросил:
— Это еще кто?
— Где? – не поднимая головы, поинтересовался Ахилл.
— Да вот, в двери. Торчит какая-то пигалица. – Ушастый глянул на меня с неприязнью. Глаза у него были странные, скошенные к переносице и не фокусирующиеся в одной точке. Они блуждали по моему лицу, перемещаясь с носа на подбородок, а оттуда на лоб, нигде не задерживаясь дольше нескольких секунд.
Ахилл наконец оторвался от тетради и посмотрел в сторону двери.
— А, это ты. – Его лицо осталось спокойным и невозмутимым, на нем не выразилось ни оживления, ни недовольства. – Заходи, чего стоишь.
Я только этого и ждала. Мгновение, и я уже стояла рядом с ним, жадно разглядывая каждую черточку его лица, точно стараясь запомнить навсегда.
— Слышь, Толик, да кто она такая? – не унимался ушастый.
Наконец я узнала, как его зовут, моего бога, моего Ахилла. Оказывается, у него было вполне обыкновенное, человеческое имя – Толик. Оно прозвучало сладостной музыкой – То-лик!
Я готова была произносить эти два слога про себя бесконечно. А еще лучше вслух.
Ушастый тем временем ждал ответа, и Толик сказал:
— Она со второго этажа. Вчера вечером бродила здесь и случайно заглянула к нам в палату.
— Салага, – презрительно бросил ушастый и, врезав по подушке кулаком, швырнул ее на кровать. – Охота тебе общаться с недомерками.
Толик слегка прищурился и проговорил холодно:
— Это мое дело. Ты бы лучше топал в столовку, а то завтрак закончится. Кстати, возьми там что-нибудь на мою долю.
— Давай я возьму, – с готовностью встряла я. – Я мигом, туда-сюда.
— Вот-вот, – весло хмыкнул ушастый, – пусть она тебе носит. А я не шестерка. – Он натянул поверх майки серую рубашку и скрылся за дверью.
Толик молча глядел ему вслед. Я ждала, готовая действовать по первому его указанию.
— И как он тебе? – неожиданно поинтересовался Толик, поворачивая ко мне лицо. Глаза у него были синие, похожие на две нерастаявшие льдинки. Их хотелось растопить, отогреть своим теплом, заставить смеяться по-доброму, без едкости и сарказма.
Я пожала плечами:
— Дурак какой-то.