Аничкина иколе

– Когда вы вчера уехали, я сперва связался со своими знакомыми из столичного сыскного управления. Знаю я тут нескольких дознавателей, случалось пересекаться, – начал рассказывать Терентьев. – Наплёл им с три короба и получил список домовладельцев и всяких там торговцев, у которых в Питере склады да пакгаузы. Думал, вдруг какой покровитель выявится у наших карбонариев. Но ничего такого даже близко не нашёл. Тогда я подумал, что столь очевидной связь быть и не может. Чай в Особом отделе не глупее нас с вами господа служат и хлеб свой едят не даром, давно бы сочувствующих вычислили. Значит, решил я, связь должна быть сокрыта в каких-то темных историях. Тут и вспомнил про здешнего пьянчугу-бумагомарателя господина Острого. Газетёнка его, конечно – дрянь, а статейки – и того хуже, но в одном у Каллистрата Афиногеновича талант имеется невероятный. Чутьё у него собачье на всё, что с душком. И всю эту пакость он коллекционирует пуще, чем яйца Фаберже. В общем заявился я к нему и стал выяснять, так мол и так, не было ли за последние пять лет в столице каких скандалов, связанных с недвижимостью. Он мне выложил с десяток, не меньше. И отыскал я в них несколько случаев: в одном судебный пристав мошенничал с арестованной собственностью, в другом – поверенный что-то там мухлевал с наследством. Не суть! Главное, что в этих делах фигурировали адреса сербского досье. Видимо, бунтари арендовали помещения нелегально, ну, чтобы следов не оставлять, оттого и связывались со всякими мошенниками. Вот здесь на карте я обозначил все адреса и отметил, какие к каким делам отношения имеют. Как видите, четыре адреса остались не отмеченными, они ни в одном деле не фигурировали. И что особенно интересно, эти четыре явки были провалены последними. Тогда я подумал, что карбонарии нашли себе нового арендодателя. Запряг я Каллистрата Афиногеновича, и он выяснил, что здания по этим адресам принадлежат купцам Захаровым. А там какая-то семейная склока: четверо братьев не могут отцово наследство поделить, и, пока они судятся да рядятся, вся их собственность находится под временным управлением какого-то там мутного комитета. Если допустить, что комитет не чист на руку, а сербы не изменяют своей привычке иметь дело с сомнительными сделками, то можно предположить, что и сейчас они базируются где-то в зданиях купцов Захаровых. Оказалось, что в Питере коммерсанты эти недвижимости имеют предостаточно. Помимо известных нам из досье строений, у них пять складов, три из которых на реке, четыре магазина, два доходных дома и ещё семейный особняк с конюшней и каретным двором, – Терентьев указал на карте несколько жирных точек. – Ничем из этого братья не пользуются. Один живёт в поместье под Гатчиной. Второй – что-то там с судоходством организовывает в Романове-на-Мурмане. А двое младших и вообще в Париже уж который год отцовы денежки проматывают. Короче говоря, что с их питерской собственностью творится, одному Богу известно.

Дмитрий Николаевич рассеяно водил карандашом по карте.

– Недвижимость Захаровых – это двенадцать адресов, – сказал он досадливо. – Слишком много!

– Я тоже так подумал, Дмитрий Николаевич, и решил, что нужно попытаться сократить список, – Терентьев подсунул Рудневу список, в котором значились «телефон», «выход к реке», «чёрный ход», «подъезд с нескольких улиц» и тому подобное. – Это, так сказать обязательные требования наших «квартиросъёмщиков», – пояснил сыщик. – Основываясь на нём, я вычислил наиболее вероятный адрес. Вот этот, склад напротив Галерного острова… Ну, что скажете?

– Скажу, что вы, Анатолий Витальевич, сделали невозможное! – с искренним восхищением ответил Дмитрий Николаевич.

– Надеюсь, вы понимаете, что всё это лишь предположение? – постарался остудить Рудневский пыл Терентьев.

– Это очень логичное предположение, – не сдавался Дмитрий Николаевич. – И сегодня же мы его проверим!

Терентьев хмыкнул, но комментировать заявление Дмитрия Николаевича не стал.

– В отношении двух других задачек результат также положительный, – деловито продолжил он свой отчёт. – Начну со стрелка. Тут мне тоже неоценимо помог господин Острый.

– Он его узнал? – нетерпеливо перебил Руднев.

– Нет, узнать не узнал. Дослушайте! Как я уже говорил, писака этот – охотник до всяких скандалов и сенсаций. Он не мог пройти мимо стрельбы на Екатерининском канале, в результате которой был ранен человек и в которой, по свидетельству очевидцев, участвовал десяток филёров. Опуская избыточные подробности, которые мне щедро поведал словоохотливый Каллистрат Афиногенович, его расследование – он проводил его в рюмочной на углу Вознесенского проспекта – позволило ему выяснить личность стрелка. Им по твердому убеждению господина Острого является вовсе не студент, как все решили из-за шинели, а музыкант. Бывший скрипач из Мариинки. Меланхоличный молодой человек, время от времени уходящий в беспросветный запой, через что и лишившийся службы в театре. Вроде как он был завсегдатаем в той самой рюмочной, где разнюхивал репортёр. И якобы горькую скрипач пил из-за неразделённой любви к некой балерине, ныне оставившей сцену из-за какого-то там несчастного случая.

– Ещё один поклонник Грачевской?

– Похоже, что так.

– А что с альбиносом?

Прежде, чем Терентьев успел ответить, входная дверь редакции грохнула, словно её открыли с ноги, и в прихожей раздалось фальшивое, но громкое и жизнерадостное пение. Спустя полминуты на пороге кабинета появился довольный и пьяный Каллистрат Афиногенович.

– Го-осподи! – протянул, глядя на него Терентьев. – Это ж когда ты, Каллистрат, так надраться успел?! Я тебе денег дал, чтобы ты не только пил, но и закусывал!

– Не нуди, Анат-толий Вит-тальевич-ч, – благодушно отозвался редактор, запинаясь на глухих согласных. – С-совес-ст-ти в т-тебе нет-т! Я т-тебе п-помог, а т-ты нудиш-шь. Вот-т-с-с, милос-ст-тивый гос-сударь, извольт-тес-с видет-ть! – это уже было обращено к Рудневу. – Ч-черная неблагодарнос-ст-ть! Вот-т т-ты, Анат-толий Вит-тальевич, рас-сказал с-своему другу, как-к я т-тебе п-помог?

– Рассказал-рассказал! – отозвался Терентьев. – Как раз заканчивал.

– П-про с-ск-крип-пач-ча или п-про беломордов-ва? – внезапно посерьезнев, уточнил господин Острый. – Не-е-е, я не т-ак-к п-прос-ст-то с-сп-праш-шиваю. Я вс-сп-помнил! П-про беломордов-ва…

– Можно, я сперва сам расскажу? – перебил пьяного репортёра Анатолий Витальевич. – Ты ж лыка не вяжешь! Тебя слушать невозможно!