Аничкина иколе

Руднев оказался прав. Прочесав баграми дно, жандармы вытащили потемневший от ила жаккардовый узел, в котором оказались женская одежда, бельё и туалетные принадлежности.

Преодолевая болезненную неловкость, которую он всегда испытывал от необходимости трогать личные вещи жертв и от которой не смог избавиться за все годы своей сыскной деятельности, Дмитрий Николаевич скрупулёзно перебрал и перетряс каждый предмет.

Очевидно Раиса Тимуровна Абашева вела крайне скромную жизнь и была совсем небогата. Бельё её было холщовым, чулки штопанными, а иных платьев, кроме форменных, в гардеробе воспитательницы не оказалось. Самыми дорогими вещицами были серебряное зеркальце и гребень, какие обычно старые тётушки дарят малолетним племянницам на именины. Видимо, это были единственные ценности Раисы Тимуровны, хранимые с детских лет.

Последним Руднев осматривал серое форменное платье, скомканное и перекрученное так, что Дмитрию Николаевичу пришлось повозиться, чтобы его расправить. Справившись наконец, он ощупал карманы и вынул из одного из них бархатный футляр для украшений, очевидно, сам по себе очень дорогой. Однако то, что лежало внутри, было куда дороже.

– Эка каки стекляшечки весёлые! – подивился помогавший Рудневу городовой.

– Совсем не стекляшечки, – отозвался Дмитрий Николаевич, разглядывая драгоценность.

Это была брошь в форме мальтийского креста в пол-ладони величиной, выложенная тринадцатью рубинами в обрамлении россыпи белых бриллиантов.

– Вряд ли это её, – заметил Белецкий. – Откуда такое сокровище у школьной воспитательницы?

– В принципе, это может быть фамильной реликвией или подарком, – предположил Руднев.

– Если бы у неё такие реликвии были, она бы не носила штопанное бельё. Да и если бы ей дарили подобные подарки, думаю, мы бы обнаружили среди вещей что-нибудь более kokett (нем. игривое).

– Презенты не только любовники дарят, – возразил Дмитрий Николаевич. – Но вот ни реликвии, ни подарки точно не хранят в карманах платьев.

– Тыг, ваше благородь, может мадаму, прости боженька её душу грешную, за эту цацку-то и порешили? – снова вмешался в разговор городовой.

– Нет. Тогда бы брошь забрали, – терпеливо объяснил Руднев и велел: – Сыскного надзирателя позовите.

Подошёл сыщик, неторопливый долговязый человек средних лет с умным, но каким-то кислым лицом.

– Внесите в опись улик, – приказал Дмитрий Николаевич, отдавая ему брошь, – а после сразу отправьте Ярцеву, приложив мою записку.

Руднев достал записную книжку, что-то торопливо написал, вырвал лист, сложил и отдал сыскному надзирателю.

Тот молча кивнул и удалился.

– Что вы написали Ярцеву? – поинтересовался Белецкий.

– Чтобы сверили брошь с каталогами и опросили ювелиров. Эта вещь уникальная. Можно найти того, кто её заказывал, продавал, покупал.

Белецкий задумался, а потом сказал:

– Если всё так, как вы говорите, Дмитрий Николаевич, то брошь не имеет отношения к убийце. Это же прямая улика! Знай он о ней, перевернул бы все вещи, но броши бы ни за что не оставил. Тем более, что не так уж она хитро спрятана.

– То-то и оно! Знай! А если он не знал? Кроме того, убийца действительно что-то искал в комнате. Вот только не думаю, что это была брошь, потому как искал он на книжной полке. Белова сказала, что книги были переставлены.

– Да, среди книг обычно ищут документы или письма… Хотя в книгах иногда делают тайники. Можно и брошку спрятать.

Через полчаса Руднев убедился, что более никаких улик ни на берегу, ни на дне пруда найти не удастся, и отпустил дознавателей и жандармов.

Пока они с Белецким возвращались в Голицынский дворец, Дмитрий Николаевич передал другу весь разговор с Беловой.

– Так что, Белецкий, – резюмировал Руднев. – Теперь у нас на руках сербы с их «Черной рукой» и бывшим женихом здешней учительницы, убитая Абашева со своим таинственными подозрениями и ещё более необъяснимой брошью, предположительная шантажистка из седьмого класса и две двенадцатилетние девочки со своими и вовсе непонятными секретами. Пока никакая картина не складывается! Либо нам катастрофически не хватает фактов. Либо мы пропускаем какую-то связь между этими фактами или персонажами.

– Вам любая связь подойдёт? – невозмутимо уточнил Белецкий.

– А что тебе известно?

– Да это и вам, Дмитрий Николаевич, известно, просто вы этого ни разу не упомянули, вот я и решил напомнить.

– Так о чём ты?

– Есть связь между семигодками и подругами Стефки. У Ольги Оболенской в седьмом классе учится сестра, Варвара Оболенская.

Дмитрий Николаевич долго не отвечал, рассеяно глядя свозь Белецкого.

– А, знаешь, возможно, дело было так, – сказал он наконец. – Подруги Стефки могли что-то знать про её похищение или про убийство Абашевой, которая, очевидно, имеет к похищению какое-то отношение. Ольга поделилась секретом с сестрой, а та сама или кто-то из её подруг, с кем уже она откровенничала, начал шантажировать преступника.

– Если шестнадцатилетняя девушка шантажирует убийцу или террористов, она в серьёзной опасности. Это чудо, что она до сих пор жива! – высказал опасение Белецкий.

– Ты прав. Во что бы то ни стало нужно добиться от девочек правды. А для начала выяснить, кто писал записку.

В здании школы было тихо, даже швейцара на входе не оказалось. Руднев с Белецким прошли к директрисе.

– Можно закончить репетицию? – спросила Опросина.

– Да, Юлия Павловна. Можете выпустить девочек. Но нам нужно с вами поговорить.

Директриса позвонила в звонок, и в кабинет вошла одна из старших воспитателей.

– Отправьте девочек по классам, пусть продолжат уроки. Фридриха Карловича и Дмитрия Николаевича на этот урок нужно кем-то заменить, решите сами.

Воспитательница почтительно присела и безмолвно удалилась.

– О чём вы хотели со мной говорить, господа?

Руднев кратко поведал о выводах, сделанных дознавателями, опустив историю с брошью, об откровениях Беловой, о записке, найденной Белецким, и своих наблюдениях за третьегодками.

– И что всё это может значить? – сдержанно спросила Юлия Павловна.

Было видно, что спокойствие дается ей с трудом, и, тем не менее, Руднев восхитился самообладанием этой женщины.

– К сожалению, я пока ничего определённого ответить вам не могу, – признался он. – Но я опасаюсь, что девочки могут иметь неосторожность шантажировать злодея. В этом случае они ходят по краю бездны.