Страница 68 из 112
41. Улыбка невольницы
41. Улыбка невольницы
Хаальд
После разговора с лекаркой я поймал себя на том, что думаю о ней чаще, чем следовало.
Прямолинейная. Дерзкая. Смотрит так, будто не рабыня, а равная. Говорит — и не боится.
Сначала я думал, это просто глупость. Такие долго не живут в Эль Кхаре. Но потом понял: она вовсе не глупа. Просто в ней нет этого страха, который я видел во многих рабынях.
Она смотрела на мир так, будто он принадлежал ей.
Еще эти искры в зелье… Я не дурак, видел их. И чувствовал что-то странное, когда она меня коснулась. Нет, что-то с этой лекаркой не так.
Она врала мне прямо в глаза. Врала спокойно, будто так и надо. Я должен был наказать ее за ложь.
Не наказал.
Я должен был заставить ее бояться.
Не вышло.
Я злился на себя за эту слабость, за эти мысли. Усилием воли заставил себя думать о другом. О деле. О Доме. О том, что ждет впереди. О главном из моих пленников.
После ужина я спустился в подвал.
В клетке, прикованный цепями к стене, находился бывший вождь Дома Воргат. Злой, но сломленный.
Я открыл ее. Переступил порог, сжимая в руке камень — простой, гладкий, найденный в ручье. Он должен был стать новым Клыком.
Да, я устал притворяться избранным Ульгром. Но ульгрим все еще мне нужен. Для привлечения воинов, для убеждения других в своей силе.
Без этого быстро восстановить прежнюю мощь Дома Торн не удастся. А час большого похода конунга на Империю неумолимо приближалось.
Я бежал со временем наперегонки.
И нет, несмотря на все уговоры Торварда, я все еще не хотел проводить полноценный ритуал. Не хотел убивать, мучить, забирать чужую душу.
Но все эти дни меня не оставляла мысль: что, если взять у Воргата только часть силы? Если забрать часть энергии ульгрима, но оставить воину жизнь и право уйти к Ульгру, когда придет время?
Гуннар, который мог быть моим подопытным, полег во время мятежа от рук Торварда.
Он все же вырвал у судьбы шанс попасть на Поля Ульгра. Может, так и должно быть.
— Зачем я здесь? — прохрипел Воргат, исподлобья глядя на меня.
Я уже это слышал. Проще было пропустить его вопрос мимо ушей. Так я и поступил.
Не обращая внимания на проклятия Воргата, я начал рисовать на нем золотой краской, как на холсте. Когда знаки покрыли его тело, поднес камень к его груди и зашептал нужные слова.
Воргат закричал, выгнулся дугой, забился в цепях, гремя ими на весь подвал. С ним явно что-то происходило.
Вот только сила от него не шла.
Камень оставался холодным и мертвым. Я вдавливал его в грудь Воргата, шептал заклинание снова и снова.
Ничего.
Я замолчал. Рука с камнем повисла вдоль тела.
— Треклятый колдун! — заорал Воргат. И вдруг засмеялся. — Не выходит, да? Ульгр не дает! Ты проклят! Ты...
Я ударил его кулаком в лицо. Потом отшвырнул камень в угол и вышел, хлопнув дверью.
Но почему не вышло?
Может, Ульгр наказывает меня за то, что я пытаюсь “усидеть на двух стульях”, как говорят имперцы?
Хочу быть честным со своими людьми, но когда припирает, снова обращаюсь ко лжи? Хочу доказать, что я другой, но сам творю то, за что себя презираю?
Я будто попал в ловушку, в проклятый замкнутый круг. И не знал, как его разорвать.
Но все же завоевание Дома Воргат дало нам немало. Ко мне присягнуло полдюжины наемников. А с ними — двое бывших воинов Воргата, полноценных членов его Дома. Те, кому надоело жить под слабым вождем.
Остальные, как выразился Торвард, продолжали “мариноваться” в подвале. Возможно, я слишком наивен для элькхе. Но я не оставлял надежды убедить их сражаться на моей стороне.
С помощью ульгрима или без него.
Разумеется, Дом Торн не собирался сидеть на месте. Благодаря возросшей военной мощи мы теперь могли позариться на Дом посильней.
Я собирал своих людей каждый вечер, чтобы обсудить наши планы. Работал вместе со всеми: точил топоры, чинил сбрую, таскал мешки. Не спал ночами, продумывая следующие шаги.
Кажется, доверие воинов к своему оступившемуся вождю постепенно возвращалась.
А с ним — и вера в будущее величие Дома Торн.
Теперь, когда у меня не было украденного у других ульгрима, при захвате других Домов я вынужден был действовать тоньше. Осторожнее. Хитрее.
Знающий стал моими глазами.
Я брал его с собой в разведку перед каждым набегом. Он тянулся своей магией к сознанию врагов, на расстоянии читая их мысли.
Так мы получали необходимые сведения. Где стоят дозорные, как выглядит план хутора, какие у него слабые точки и тайные ходы.
Все, что помогало нам бить наверняка.
Это и позволило нам с легкостью взять Дом Харво. Тот, что не ждал удара от обескровленного Дома Торн.
Мы не лезли в открытую. Пришли ночью, ударили точечно и ушли еще до рассвета.
Мои воины привыкали к новой тактике. Сначала ворчали — не по-нашему, не по чести. Но когда увидели, что потерь почти нет, а добыча есть, замолчали.
В Доме Харво мы основательно разжились припасами. Помимо оружия и еды, в их кладовых нашлись травы — сушеные, связанные в пучки, разложенные по коробам. Видно, при Доме жил какой-то знахарь или лекарь из Империи.
Воины смотрели на это добро без интереса. Кому нужны сухие листья, когда Ульгр дает силу?
— Собирайте все в мешки, — приказал я.
Они удивились, но спорить не стали.
Я убеждал себя, что просто привык выполнять обещания. И это все никак не связано с навязчивыми мыслями о лекарке, которая смотрит на меня так, будто я не ее хозяин, а так, досадная помеха.
Однако, когда мы вернулись на родные земли, первым делом я направился к ней. Поманив за собой, поманил лекарку к кладовой в главном доме, куда воины и отнесли мешки с травами.
— Разбери их, может, найдешь нужное. Вечерами, когда Эмма здесь заканчивает, можешь пользоваться очагом. Варить зелья.
Вход в главный дом все равно всегда охранялся.
Лекарка просияла.
— Это все мне?!
Она улыбнулась, будто ребенок, которого завалили подарками.
У нее красивая, светлая улыбка.
— Помоги Знающему, — нахмурившись, резко сказал я. — Он нужен мне живым и здоровым. И навари побольше зелий для моих воинов.
Улыбка на ее лице погасла. Она кивнула, опустила глаза.
— Да, господин.
Проклятье, теперь я чувствовал едкое разочарование — оттого, что она перестала улыбаться.
Почему я это сказал? Зачем? Мог ведь сказать что-то другое. Но вместо этого грубо оборвал ее радость. Хотя какое мне дело до ее радости?