Страница 81 из 269
Но, видимо, коньяк был придуман французами не зря. При его поддержке я дождался антракта и снова поднялся за кулисы, к гримерным. Там была уже просто толпа! Журналисты, фотографы, музыканты, какие-то дамы с цветами, оркестранты во фраках — толчея ужасная! Но я протиснулся в глубину коридора, к комнате маэстро. Тут, однако, стоял заслон посерьезней — гренадеры-телохранители. «Мстислав Леопольдович меня приглашал…» — «Даже не думайте! Только после концерта!» — «Просто я опоздал из-за снегопада…» — «Пожалуйста, освободите коридор!» Высокий и плечистый парень смотрел на меня сверху вниз такими стальными глазами, что я понял: это либо ФСБ, либо Управление по охране президента. Не меньше. Я повернулся и пошел прочь, но тут же увидел спешащую к Ростроповичу Вишневскую. В зеленом парчовом и шитом золотом платье и в такой же шапке, отороченной горностаем, она царственной походкой шла сквозь расступающуюся толпу:
— Галина Павловна, я Эдуард Тополь, здравствуйте.
— Ой, здравствуйте! Приходите после концерта прямо на банкет, вот в эту комнату. А сейчас он просто ничего не видит и не слышит, ведь ему играть. Понимаете?
— Понимаю, Галина Павловна. Спасибо…
И я пошел по лестнице вниз, пять этажей — пролет за пролетом и прямиком — в раздевалку. Левая рука уже держала наготове номерок от куртки, а правая ощупывала, сколько в кармане денег на выпивку в каком-нибудь кабаке. Денег было немного, но в «Экипаже» на Спиридоновке меня знают и принимают мою «Визу». А уж емкостей моей «Визы» мне на сегодня хватит…
В тот момент, когда я протянул гардеробщице свой номерок, чья-то тяжелая рука легла на мое плечо и легко развернула меня на сто восемьдесят градусов. Я изумленно поднял глаза — тот же молодой сероглазый гигант-охранник.
— Я вас еле догнал, — сказал он. — Быстрей! Ростропович приказал найти вас и немедленно поднять к нему. Бежим!
Не говоря больше ни слова, он своей клешней подхватил меня за локоть и, как подъемный кран, буквально вознес по крутой закулисной лестнице с первого этажа на пятый, а затем по коридорам тараном сквозь толпу и прямо в распахнутые другими охранниками двери комнаты Ростроповича.
И я увидел Маэстро. Посреди просторной и почти пустой комнаты он сидел в золоченом елизаветинском кресле и, держа в ногах виолончель, наклонялся к ее грифу и шептал ей что-то своим мягким смычком. Так гладят детей и возлюбленных. Но шум распахнувшейся двери отвлек его, он поднял глаза и вдруг… Я даже не заметил, куда он, вскочив, подевал свою возлюбленную виолончель.
— Дорогой мой! — бросился он ко мне и буквально стиснул в объятиях, шепча прямо в ухо: — Никуда не уходи! Никуда, ты слышишь! После концерта я жду тебя на банкете, мы должны выпить на брудершафт! Ты понял?
— Слава, уже третий звонок! — сказала ему Галина Павловна.
— Иду! — ответил он ей и повторил мне в ухо: — Обязательно приходи, обязательно!
Не нужно тебе говорить, Саша, что то был банкет в честь Александра Исаевича Солженицына. И что французское красное вино и русская белая водка лились там рекой. И что юбиляру подносили адреса и бокалы с частотой, как минимум, двух раз в минуту. И что десятки каких-то послов, знаменитостей, звезд и друзей произносили тосты и разрывали Ростроповича, чтобы сфотографироваться с ним и с юбиляром. Но среди этого карнавала амбиций и честолюбий Ростропович вдруг подошел ко мне и сказал:
— Где твой бокал? Мы должны выпить на брудершафт и перейти на «ты».
Бокал я тут же нашел, вино тоже, мы скрестили руки и под блицы фотографов выпили до дна. Но сказать ему «ты» я не смог, у меня не хватило духу.
— Ах так! — возмутился он. — А ты пошли меня на фуй и сразу сможешь!
— Идите куда хотите! — произнес я.
— Нет! Так не пойдет! Еще бокал! И пошли меня на фуй! Сейчас! — приказал он.
И я, дерзая, послал. Самого Ростроповича!
После чего я был представлен Солженицыну. Его жена Наталья сказала Александру Исаевичу, который уже собирался идти домой:
— Саша, я хочу познакомить тебя. Это Эдуард Тополь…
— Как же! — сказал Солженицын без секунды промедления. — Я помню. Семнадцать лет назад я написал вам, что не смогу принять участие в том проекте. Я действительно не мог, извините.
Старик, это меня просто сразило! Семнадцать лет назад я был главным редактором первой русской радиостанции в Нью-Йорке, и мы сделали тогда театр у микрофона — у меня были лучшие актеры-эмигранты, выпускники ГИТИСа и «Щуки». Они блестяще — поверь мне, я в этом понимаю, — просто первоклассно разыграли перед микрофоном несколько глав из «Ракового корпуса», подложили музыку, и я отправил кассету с этой записью Солженицыну в Вермонт. В сопроводительном письме я писал, что при его согласии могу через «Дом Свободы» заслать в СССР две-три сотни кассет с записью всего «Ракового корпуса», чтобы люди там копировали их самиздатом, как кассеты с песнями Высоцкого и Галича. Ты понимаешь, какая это была бы бомба в тысяча девятьсот восемьдесят втором году! Книги Солженицына — «Раковый корпус», «Архипелаг ГУЛАГ», «Ленин в Цюрихе» и все остальные — на кассетах размножались бы под носом КГБ и — безостановочно! Миллионами копий! Да советская власть рухнула бы на пару лет раньше!
Через месяц я получил ответ Солженицына. Он написал мне буквально три строки. Мол, в связи с большой загруженностью он не может принять участия в этой акции. Я решил, что он просто не хочет вязаться с нами, евреями-эмигрантами, другого объяснения я не могу придумать, поскольку идея была чиста как слеза. И акция с заброской этих кассет в СССР не состоялась, я забыл о ней и даже теперь, встретив Солженицына, не вспомнил. А он вспомнил! Мгновенно! Просто, как суперкомпьютер, вытащил из-подо лба файл с моей фамилией и извинился за свое письмо семнадцатилетней давности. Я стоял с разинутым ртом, пораженный сверхпамятью этого человека. Хотя теперь, когда вышла его мелкоантисемитская книжка «Двести лет вместе», понимаю, что и у великих писателей есть свои бзики…