Страница 79 из 269
Саша не ответил. Дорога, виляя, подло выскакивала столбиками боковых ограждений буквально в метре от переднего бампера. Я то и дело рефлекторно жал правой ногой на воображаемый тормоз. Дорожный щит, выскочив справа, сообщил, что до Турина пятьдесят километров, а до Милана сто девяносто. Только с потерей высоты дорога, наконец, расширилась, и мы опять оказались на шоссе.
— К часу ночи будем в Милане…
— Дай бог в два, — уточнил Саша. — А как ты подружился с Ростроповичем?
— Это не любовная история, Саша.
— Ничего. Сегодня Ночь Откровений.
— Ладно. Чтобы ты не уснул за рулем, расскажу. Ты помнишь мое письмо Березовскому и другим евреям-олигархам в «Аргументах и Фактах»? Оно было напечатано пятнадцатого сентября прошлого, 1998, года, за день до самого главного еврейского праздника — Судного дня. По закону наших предков, принятому ими у горы Синай, в эти Дни Трепета каждый еврей обязан накормить голодного и одеть нищего. Обязан, понимаешь? И я написал своим братьям по крови, что миллионы долларов, которые они обрели в России, не упали на них за какие-то особые их таланты — никто из них ни Билл Гейтс и даже не Тед Тернер. Они сделали эти деньги в России — не мое дело на чем. Но в святой для евреев день они могут и должны помочь этой нищей стране — ведь всего месяц назад, семнадцатого августа, вся Россия ухнула в катастрофу национального кризиса, и по русской традиции винить в этом будут евреев. Ты же знаешь, в России всегда и во всех бедах винят кого-то — татар, литовцев, американцев, евреев. Только не себя. Так и тут — падение в экономический кризис чревато, писал я, вспышкой антисемитизма. Помогите нищим, накормите голодных, это ваш долг перед своим, то есть нашим народом — вот, по сути, и все, что я сказал. Разве не могли они сделать, как Ян Курень в Польше десять лет назад: взять у армии полевые кухни и кормить на улицах голодных людей? Разве так уж трудно одеть детей в детских домах и приютах? Но, господи, что тут началось! Ты не можешь себе представить, сколько собак — и каких! — на меня спустили! И не столько в России, сколько в русскоязычной прессе Израиля и Америки! Меня назвали провокатором погромов, наемником фашистов, наследником Гитлера, духовным отцом Макашова. Мое имя месяцами не сходило со страниц эмигрантских газет: «Позор Тополю!», «Политический дикарь», «От погромщиков не откупиться», «Боже, спаси Россию от Тополя!», «Тополя нужно повесить, а его книги сжечь!» Моя сестра позвонила мне из Израиля и сказала, что боится за мою жизнь. Тетя из Бруклина сообщила, что плачет пятый день, потому что по местному русскому радио и телевидению меня день и ночь проклинают ведущие публицисты. От Брайтона до Тель-Авива газеты печатали развороты с коллективными письмами читателей, которые объясняли мне, какой я мерзавец и сколько добра евреи сделали России. В Москве делегаты Еврейского конгресса дружно клеймили меня позором. Ваш знаменитый певец по «горячей линии» «Комсомольской правды» объяснил миллионам читателей, что я «дешевый провокатор».
Конечно, я понимал, что это издержки корпоративного страха моего народа. Винить меня в новой вспышке антисемитизма — все равно, что шить провокацию плохой погоды матросу, кричавшему с мачты о приближении грозы и шторма. Но, так или иначе, это было похлеще грозы, которую мы только что проехали. Живя под Нью-Йорком, я перестал выписывать русские газеты, не слушал русское радио. Но когда на тебя обрушивается
такой
поток грязи — да еще сразу с трех континентов! — трудно сохранять рабочую форму. Даже если считаешь, что это полезно для творчества, что я на своей шкуре испытываю то, что пришлось испытать Пастернаку, когда вся советская пресса печатала коллективные письма читателей: «Мы Пастернака не читали, но считаем, что ему не место в Советском Союзе!..»
Я не сравниваю себя с гением, да и поводы были разные, но ощущения от плевков и битья камнями — близкие. В будущем, думал я, это ощущение пригодится для романа о каком-нибудь изгое общества… А теперь представь, что этому изгою, «подонку», «предателю» и «провокатору», заплеванному всей эмигрантской прессой от Израиля до Австралии, вдруг звонят из Москвы, из «АиФ», и говорят: «Пожалуйста, включите факс-машину, сейчас вам из Парижа пришлет письмо Мстислав Ростропович». И действительно, через пятнадцать минут из факс-машины поползла бумажная лента, а на ней — летящие рукописные строки великого музыканта нашего века. Старик, я не имею права публиковать это письмо, потому что оно личное. Но тебе я могу пересказать его близко к тексту. В нем было сказано: «Дорогой господин Тополь, дорогой Эдуард, дорогой друг! Сегодня я прилетел из Тель-Авива, где играл концерт, и моя жена Галина дала мне «АиФ» с вашим открытым письмом и
велела
прочесть. Но было много дел, я прочел его только в два часа ночи, когда лег в постель. И — расплакался, как ребенок. И, понимая, что уже не усну, уселся писать вам. Я стараюсь не говорить о том, что мы с Галей делаем в области благотворительности, потому что мы это делаем
длясебя,
для ощущения своего присутствия и сопричастия к тому, что происходит сейчас в России…»
Тебе, Саша, я могу объяснить, что значит это «сопричастие»: Галина Павловна Вишневская помогает продуктами, одеждой и мебелью детскому дому в Кронштадте, Ростропович после премьеры «Хованщины» в Большом театре оставил свой гонорар в банке, и на эти деньги уже три года живут двадцать два музыканта оркестра Большого театра. А все двести пятьдесят тысяч долларов его премии «Глория» идут на выплату стипендий двадцати трем студентам Московской консерватории. И еще Слава и Галина регулярно отправляют тонны — тонны, старик! — продуктов в различные российские детские дома и больницы, и туда же — медикаменты на миллионы долларов…
Саша, пойми, он не хвалился этим, он написал, что они с Галей просто хотят чувствовать себя
людьмисредитехсвоихсоотечественников
, которые находятся в тяжелейшем положении. Но ведь и я написал свое письмо, вступаясь за свой народ, и ради того, чтобы мои баснословно богатые братья по крови стали
людьмисредилюдей.